– Да уж догадываюсь, какое оно твое ученье. По сто оплеух за день получаешь – вот и весь курс в университете твоем.

– Это да, это бывает, не без того, – вздохнул Вася. – Хозяин-то злючий иной раз, найдет к чему прицепиться – и то ему не то, и это не так.

– Как же ты, Василий Степаныч, в такой поздний час один домой возвращаться будешь, не боишься ли?

– Нет тетенька, мы не из пугливых.

– Так ведь какой-нибудь разбойник раз и схватит тебя.

– Не догонит, тетенька. Я как возьму да и шибко побегу, где уж ему, разбойнику, поспеть за мной.

– Да как же ты, дурачок этакий, побежишь в таких-то вот сапогах? – засмеялась Софи, кивнув на непомерно большие взрослые сапоги мальчика.

– А я как разбойника или пьяного какого увижу, так сниму сапожки, в руки их, и попробуй догони нашего брата. Шибко побегу, ой как шибко. Я завсегда крепкий был на ноги. Никто не догонит.

– А ежели сейчас прямо, разбойники на нас нападут, убежишь и меня одну им на расправу оставишь?

– Не-е, вас я не оставлю. У меня, тетенька… – оглянулся Вася на всякий случай, – в кармане есть кое-что, ежели вас захочет кто обидеть.

– Прореха, что ли, в твоем кармане или сахару кусочек?

– Не, тетенька барынька, у меня вот что есть, – прошептал доверительно Вася и достал из кармана небольшой перочинный ножичек.

– Где ж ты взял такую роскошь, расскажи-ка?

– Дяденька один добрый дал поиграться. Я досочку построгал тогда, а когда вернуть ножичек хотел, так их сиятельства и след простыл. Забыли и ушли. Жду не дождусь, когда снова дяденька этот у нас в трактире появится, я б и возвратил сразу. Обязательно вернул бы.

– А не жалко?

– Ой, сударынька, жалко до смерти, как же иначе. Была у меня когда-та октябрятская звездочка, да пропала, снял, вестимо, какой-то злодей, оторвал с корнем – кажись на ярмалке это было. Как я, тетенька, плакал тогда над пропажей сей, знали б вы. И вот нынче боюсь шибко, не пропал бы ножичек. Ой, как боюсь. Такой замечательный перочинный ножичек. Он мне нужен очень, страсть как нужен. Я и сплю с ним, прячу под подушку. Боюсь только, хозяин увидит, отберет. Как родной мне этот ножичек. Я ведь бывало и во сне вижу его. Как будто ножичек этот воры-грабители или какие-то злые люди норовят отобрать у меня. Будто оконце на ночь забываю закрыть, и кто-то в коморку-то и забирается в темноте. А я один в темном уголочке сплю. Частенько один. Я ведь, тетя, с дворником коморочку-то делю, а он не каждую ночь ночует-то. А другой раз нет-нет и пьяненький вдруг приходит, так тогда спать не дает, и боязно мне с ним бывает тоже. А когда пропадает и утра не показывается, так и то тоже не шибко хорошо – спать-то ночью одному оставаться. Вот я и пужаюсь, не засну никак. Все мне мерещится кто-то в углу. Я уже и карточку Ленина под подушечкой держать стал, рядом с ножичком, и «Вихри враждебные» про себя напеваю, да цитаточки разные повторяю из тезисов. Вроде и засну как-то незаметно. И все бы хорошо – уснуть-то забыться, так сны опять же пугают. Лезут во снах разбойники окаянные, да ножичек норовят выкрасть у меня. Ой, как, тетенька, страшно-то иной раз становится, и помощи не от кого просить. Я от страху и караул во сне кричу: ножичек, кричу, отдайте ножичек, и просыпаюсь потом в поту в темноте, все плачу и плачу, да дрожу, пока ножичек под мокренькой подушечкой не нащупаю. И потом до самого утра все целую его да к сердцу прижимаю, к груди, как котенка малюсенького или щенка, или птичку, выпавшую из гнездышка. А сердечко у меня все бьется и бьется, успокоиться никак не может до рассвета. А уж коли дворник возвращается средь ночи пьяненьким, так ведь и то, как я давеча вам сказывал, не в радость. Он ведь тоже может вещицу эту заветную отобрать, коли увидит, я подозреваю. Да и пропьет, глядишь, ее. Это точно. А то и зарежет среди ночи этим же ножичком в бреду своем пьяном – то-то боязно мне становится. А иной раз сожитель мой так больно по лбу бьет, ежели я во сне криком кричу, что шишка поднимается к утру, так и болит весь день. Но я не сдаюсь. Молчу, никому ножичка не показываю, не рассказываю о нем. Вот только вам сегодня…