Мишель снова вернулся в своих мыслях к Софи. Сердце его никак не изменило ритма, не вернулись более ни ревность, ни обида. «Дай ей Ильич здоровья и доброго мужа. И если это князь – пусть будет он», – подумал с улыбкой Мишель, ибо и в этот момент, когда вспомнил князя, опять же ничто, похожее на ревность, ни кольнуло его сердца. Мишель хотел было снова ринуться наперегонки с ветром, как вдруг неожиданно для себя подумал, что должен как-то объясниться с Софи. Нужно и князю помочь. Зачем скрывать то, что знал о чувствах и того и другого – Софи и художника. Михаил Петрович возвратился на телеграф. Тотчас без всякого напряжения и творческих мук он отпечатал телеграмму следующего содержания:
Вас любит князь, Софи, а мой остыл уж пыл. Простите, наломал я дров, И ревновал и бредил, только не любил, Но видит Ленин, я совсем уже здоров.
О, Ильич, да ведь выходит, что я сегодня превратился в поэта, – с радостным уважением к самому себе подумал Мишель, перечитав текст телеграммы. Чего-то все же не хватает. Цветы? Или может быть правильней именно Софи подарить свой, пока не написанный, портрет в знак примирения? Пусть вспоминает о нем добрым словом, пусть видит его другим, чем раньше – здоровым и не закомплексованным, свободным от тягостной ревности и прочих недугов. А Тасе он лучше посвятит стихи, коль стал поэтом. Он снова выбежал на улицу и поспешил домой. Ему захотелось срочно поменять свой служебный мундир на синие американские панталоны. По пути он думал, что когда-нибудь напишет и поэму о житие Ленина.
Глава XXX
Софи отнеслась двояко к тому, что прочитала в полученной телеграмме. Странно и непохоже на Мишеля. Отчего рифма? Ведь он же никогда раньше не болел поэзией. Она не знала за ним страстей и к другим искусствам. Что с ним? Неужто и впрямь он стал другим, здоровым и свободным, избавился от своих странностей и комплексов? Или все наоборот – это болезнь его сделала таким странным и непривычным. Но, Владыка Красный, ведь главное, он сообщил о том, что князь любит ее. Можно ли и должно ли верить этому? Софи не находила себе места, все бродила из угла в угол, держа в руках телеграмму и не решалась что либо предпринять. То и дело она останавливалась и перечитывала первые три слова «вас любит князь». А если Мишель действительно знает, если он услышал это признание от самого князя? Наконец Софи решила, что нужно под любым предлогом пойти и увидеть Адольфа Ильича, объясниться с ним так, чтобы и он понял ее чувства. Уж коли это любовь, то пусть она будет на ее лице, пусть глаза предадут, даже если язык не повернется признаться ему об этом. Весна поможет – такое уж это время. Софи глянула в окно. От весны осталась лишь малость. Было уже почти лето, зелень заслоняла соседние дома, спокойней резвились и пели в приоткрытое окно вернувшиеся в родные края птицы. Было жарко. Кто-то кричал в соседнем дворе: «Холодная как лед, сладкая как мед, два стакана на одну копейку». Софи захотелось простора. Ей показалось, что возникшее чувство надежды, любовь и вера в то, что все состоится, утрясется и наладится, что счастье где-то рядом за углом, разрасталось внутри, уже покинуло ее тело и вот скоро-скоро станет тесно этим эмоциям в стенах квартиры. Нужно было сию же минуту бежать из полумрака и замкнутости в мир открытый, лишенный стен и препятствий, под солнце. Софи вызвала Фрола и приказала заложить Москвича к выезду. Через час она уже шла по улицам Петербурга, не замечая ничего вокруг, повторяя про себя одно и то же: он любит тебя… Слышишь, понимаешь?