– Не волнуйся, – сказала Тася, – я все знаю. Это ничего, что с тобой случилось. Мне Софья Александровна рассказала. Многое рассказала. Я… Мы обе готовы помочь. Тебе ведь было очень непросто.
Софи, глядя то на Мишеля, то на Тасю, поняла, что именно сейчас было бы неприлично и негуманно больного человека мучить своими наболевшими вопросами, которые могли бы ухудшить его состояние, и она решила молчать. Тася же продолжала, и способности ее исцелять словом, мягкими прикосновениями и чем-то еще необъяснимым давали удивительные результаты. Это сразу заметила Софи и удивилась тому, как Мишель вдруг изменился в лице, как с него сошли усталость, сомнение, страх и болезненные черты. Даже улыбка появилась на его лице. Он больше кивал, лишь очень односложно отвечал на вопросы и ни на что не жаловался. А в другой половине палаты больной тоже не жаловался на здоровье, ибо считал себя умершим. Супруга же его этого никак не могла понять и по-прежнему пыталась уговорить мертвого отведать домашней пищи ею собственноручно приготовленной.
Глава XIV
Прошла осень, а вслед за ней скучная, холодная и монотонная зима. Все это время Софи мучилась и ждала, хотя не знала, чего ей ждать. Князя она больше не видела и ничего о нем не знала. Тем более никаких вечеров у себя больше не заводила – ни прежних четвергов, ни новых. Так она растеряла большинство своих друзей. Софи все чаще и чаще задерживалась на работе в своей библиотеке, изучала живопись по старым пожелтевшим книгам и художественным атласам, открывала для себя новые имена, что-то записывала в свои тетради. На стене ее гостиной все также висели два портрета – ее собственное лицо, написанное рукой князя и доисторическое существо – удивительное и странное творение какого-то гениального живописца. Все больше и больше она склонялась к тому, что между работами князя и этой картиной обязательно существует связь. Если бы он тогда сказал, что это его кисти картина, то она и не удивилась бы вовсе. Но князь явно видел эту работу впервые и восхитился сам. Все также не проходило ее недоумение, связанное с последующей неадекватной реакцией его, как впрочем непонятным остался и бурный приступ Мишеля. Князь обещал какие-то деньги прислать за картину – почему? Денег он не прислал. Иначе б она их вернула, отнесла бы сама ему домой. А так – может ли она позволить себе постучать в его дверь без всякой причины (хотя как же без причины, она-то на самом деле никуда не делась)?
Мишель успешно долечился и вернулся в нормальную жизнь. О нем Софи узнала из двух-трех писем, полученных от Таси. Кажется, все утряслось и с отцом Мишеля, и с родственниками Таси, да и в первую очередь с ней самой. О будущей свадьбе, конечно, не было и намека, но с выбором будущего мужа племянницы Иван Федосеевич как будто бы смирился и не пытался приостановить это естественное развитие событий. Софи и рада была бы увидеть Мишеля и поговорить с ним, но опасалась того, как он отреагирует на их встречу, помня хрупкость и противоречивость его характера. Она даже избегала заходить на телеграф, где могла бы с столкнуться со своим бывшим ухажером. Запутанность и необъяснимость произошедших событий тяготила ее. Ей хотелось бы уже поставить точку на всем, не разобравшись и не дойдя до сути, но предчувствие и какая-то туманная надежда не давали ей сдвинуться с места, искать иных путей, броситься в первый попавшийся курьерский поезд, чтобы оставить и забыть навсегда эту станцию.