– Что-то не так? Вы испугались? – разбудил ее хозяин. – Я понимаю. Обезьяна какая-то мерзкая. Действительно, разве ж в наших лесах… А скажите, Софья Александровна, пока я не забыл спросить, батюшка ваш сам лично порет колхозничков своих за провинности, или человечек специальный припасен для такого пикантного дельца? Мне ведь положено знать, а я, видите ли, новичок-с в этих делах. Тут ведь не просто любопытство… И чем, кстати, – вожжами, прутиком или плеточкой специальной?
– Простите, вы уверены, что не знаете, чья это работа? – не слушая, перебила председателя Софи.
– Помилуйте, не знаю и знать не хочу. Вы же видите…
– И что, эту картину вы тоже в сарай?
– Куда же еще, не в Красном же уголке ей висеть, народ пугать.
– Отдайте ее мне.
– То есть как? Я, право, не знаю… Зачем вам? Извольте, конечно, но я думал все же попытаться вернуть было бы разумней, тем более… Вот квитанция.
– Сделайте милость, я вам заплачу… Сколько скажете.
Трифон Степанович покраснел, замялся, но сообразив, что если он хочет добиться расположения гостьи, то лучше всего держаться подальше от темы денег, не видеть и не брать из рук Софьи Александровны никаких ассигнаций, ни серебра, ни меди. Мало ли что. Женщина эта так хороша собой, и они могли бы… Хотя он ее почти не знает, чем она живет, чем дышит, согласится ли она променять городскую жизнь на эту, что полюбилась ему. Неожиданно председатель понял все. Ему нельзя было про художников так вот сгоряча… Притвориться надо было понимающим и знающим или молчать да поддакивать. Но как? Ведь это у него и было самым больным местом души? Его жену увел художник! После развода Трифон Степанович не мог допустить даже слабенькой мысли встать на защиту хоть одного в мире художника или похвалить чьи-либо работы. Даже простой маляр, обрызганный красками, держащий кисть в руке и красящий забор, напоминал ему о душевных незаживающих ранах. Эта проблема давно уже пребывала на таком уровне, что ее мог бы объяснить лишь опытный специалист по душевным болезням или какой-нибудь психолог-аналитик, но не Софи, которая не могла понять и простить председателю такой ярости по отношению к тому, что ей самой наоборот дорого, близко и понятно.
– Впрочем, если вас это устраивает, – произнесла с холодной интонацией Софи, – я могу вернуть эту работу тому, кто ее прислал – думаю это не трудно – и вам не придется оплачивать счет. И лавочник не будет иметь к вам никаких претензий, ибо я куплю у него эту работу сразу по прибытию в Санкт-Петербург.
Глава XVII
Весть о том, что Софья Александровна вернулась в Петербург и, как это было заведено до ее отсутствия, в ближайший четверг ждет гостей, облетела весь город, всех ее друзей и поклонников, в том числе Мишеля и князя. К этому времени Михаил Петрович уже не раз появлялся в партийном свете со светловолосой комсомолкой Тасей. Нельзя сказать, что в его душе все, наконец, встало на место. Отнюдь нет, ибо образ Софи всплывал перед его глазами, да и не только она сама, ее красота, но и вся атмосфера, окружавшая всегда ее – художники, писатели, поэты, музыканты. Все это тянуло пытающуюся протестовать половину его хрупкой души в иную жизнь, чем та, к которой он принадлежал. Кроме всего прочего, он не был совсем здоров, какие-то болезненные процессы в голове не давали ему успокоиться и сосредоточиться на чем-то одном. Тася поступила таки в Смольный институт благородных комсомолок. Нынче она проживала при своем учебном заведении, носила, как и все курсистки, ее сверстники, белое платьице и пелерину. Теперь она могла встречаться с Мишелем лишь по особым, свободным от занятий дням. Но когда ее не было рядом, мысли Михаила Петровича как-то незаметно опять переключались на Софи. Он думал о ней, вспоминал и начинал сомневаться. Около Таси, однако, он снова успокаивался, сомнения исчезали, и порой ему казалось, что он даже счастлив, доволен и вполне здоров. Они гуляли по осеннему Летнему саду и по прохладным сыроватым набережным Невы. Тася рассказывала неизвестные факты из жизни Ленина, о которых узнала во время занятий, и обо всем, что ее окружало в Смольном – о подругах и учителях. Мишель мало говорил, больше слушал. Так ему было хорошо и уютно.