– Так выходит дворнику не достаточно голову поменьше нарисовать, а еще его сквозь раковину надо увидеть, каков он красавец и изобразить вроде статуи мраморной?
– Ну, ты прав, брат, – рассмеялся князь, – коль иронизируешь так. Действительно, ищи красоту, но не забывай и убогость изображать, а как же без нее. Половину ей посвяти – убогости, грязи, боли, да там много чего. Однако и в уродливости нашей жизненной не все надо с ходу хватать. Не всегда это разумно раз и на холст что-то наносить, не задумываясь над этим. Не знаю, что я тебе наболтал. Пока всего этого и не надобно бы знать, постепенно дошли бы, а то наговорил с целый короб, да боюсь мудрено понять. И это ведь далеко не все. Есть еще много и другого, что даст окончательный штрих в твою работу. Вот, к примеру, то самое освещение, которое твою натуру окружает – естественное оно или искусственное. Свет в окне, пламя, электричество? Какое время суток, года, да даже температура внутри помещения и, представь, снаружи, и много еще всего – все отражается на твоей картине, если ты мастер. Тут вариантов поболе будет, чем в шахматах. А твое собственное состояние души, когда ты за кисти берешься? Это уже другая история. Твои болячки, твоя любовь, а может ненависть. А может ревность…
Глава XXVII
Все дела были закончены к праздникам. Князь решил отдохнуть сам, да вместо отдыха опять это варево в голове закипело. Софи появлялась незамедлительно в его сердце и мыслях, чуть только выкраивалось свободное время. Она и во время работы не покидала князя. Но сейчас, в праздник, когда грех было хвататься за кисти… После той последней встречи с Софи работы, которые появлялись, стали казаться Адольфу Ильичу не достаточно совершенными, не хватало какого-то волшебного последнего вдоха в картину, чтобы ожил холст. Что-то во мне нынче не на месте, – думал князь, прекрасно зная, что ему мешает, и что могло бы зажечь. Он с горькой усмешкой вспомнил сегодняшнее утро, как бросился он в приступе отчаяния к своим прежним приятелям, которые покинули его. Двоих он, бродя по Невскому и ближайшим кварталам, повстречал к своему удивлению почти прямо на проспекте. Сначала Варламова недалеко от Казанского Парткома, а часом позже Лебединского где-то в районе Исаакиевского центрального пункта сбора металлолома и макулатуры. Он стал вспоминать этих своих приятелей, встреченных давеча. Давно он их не видел. Но до чего же они странными нынче стали. Хотя и сам он – ну чем лучше? Варламов – тот все оглядывался по сторонам, не мог произнести слова, пока не притащил князя за рукав в надежное место, где никто не мог подслушать. Одет он был в какую-то странную кумачную куртку с глубоким капюшоном, болтающимся словно котомка сзади. Подобные одеяния князь и раньше встречал на прохожих и тоже удивлялся.