Софи отпустила Фрола и пошла бродить по питерским улицам. Та же весна и тот же воздух, что давеча наполнил кровеносные сосуды Вениамину Дормидонтовичу, да и не только ему одному, теперь опьяняли и ее всю от макушки до пят.
Глава XXIX
У Михаила Петровича до последних событий была серьезная причина не ударить палец о палец после того, как он получал ту или иную просьбу от Софи или от князя, ежели выполнение ее способствовало сближению этой пары. Он мог бы рассказать князю о том, что Софи сохнет по нему или поведать ей самой о том, что князь не равнодушен к ней, а скорее всего влюблен. То есть он достаточно много знал и мог бы помочь избежать ненужных ни князю, ни Софи препятствий, пустых сомнений, тревог и переживаний. Но он ревниво и пассивно молчал, не мешая, но и не желая помогать ни князю, ни Софи в развитии их отношений. Теперь же после больниц, медитаций и гидропроцедур, а также бесед со шляпой как будто пропало это навязчивое желание влюбить в себя Софи, а с ним исчезла эта пустая и бесполезная ревность. Тем более на белом с кляксами и точками листке этой школьной тетради появилась она – Тася, и фигуры в виде треугольника будто бы больше не стало. Возможно еще далековато было до правильного квадрата, но трапеция-то уж точно появилась в этой жизненной геометрии. Михаил Петрович наконец понял, что сложное его чувство к Софи лишь сродни любовному, а вовсе не любовь, ибо в нем было много лишнего и ненужного. Чувство это как бы больше связано с материей, чем с душевной стороной. Так, наверно, иные коллекционеры добиваются какой-нибудь редкости, например картины, лишь потому, что обладают этой страстью и желанием приобрести любыми путями, а вовсе не потому, что сама картина переворачивает душу, исцеляет, радует чем-то иным, чем труднодоступностью, редкостью, подписью знаменитого автора и прочим подобным. Прав был гость сновидений – шляпа, посоветовавшая открыть свое сердце одной лишь той, которая тебя любит. А Тася любовь свою и не собиралась ни на что променять. Неприятный эпизод с батюшкой Михаила Петровича вовсе не пошатнул ее чувств, ибо они были истинными и становились все прочнее и прочнее. Мишель это испытывал на себе отчетливей и острее, и его собственная душа давно уже приоткрыла все дверцы, окна и щели, впитывая постепенно в себя все Тасино, что просилось поселиться в его четырехкамерном сердце. Нельзя сказать, что он обрел крылья и взлетел к облакам, но внутри его что-то хорошее все время разрасталось, становясь каким-то странным сладким комком, смесью радости и грусти, тепла и таинственной прохлады. С каждым днем он чувствовал себя увереннее и сильнее.