Они вышли из ложи в фойе. Подхваченные толпой молодые люди дошли до гардеробной. Затем, одевшись и выйдя на улицу, увидели ожидавшее Тасю авто. Они так и не решились что-то сказать друг-другу, о чем-либо договориться. В этой ситуации с сокращениями не поговоришь – это было бы весьма странно и оригинально, нужны были простые и конкретные слова. К счастью, люди, шум, яркий свет и так не способствовали каким-либо интимным откровениям или переговорам о дальнейшем. Собственно, в планах Мишеля этого и вовсе не было. На Тасю он, однако, смотрел с более повышенным интересом и уже не боялся каких-либо неожиданных и странных выходок со стороны этой московской барышни. Он с удовольствием также вспоминал ее прохладные и целительные ладони и даже все еще ощущал их прикосновение. В последний момент Мишель почувствовал, что в его руке оказался листочек бумаги все из того же блок-нота. Когда автомобиль увез улыбающуюся от счастья девушку, Мишель вздохнул, пожал плечами и прочитал записку Таси, в которой не было ни одного слова, только номер телефона – видимо ее дяди, у которого она покамест проживала. Некоторое время он не мог решить, что делать с запиской – смять и выбросить или положить в карман. Наконец он решился: смял записку, раскатал ладонями в комок и, не выбросив, сунул в карман шинели.
Глава XIV
Прошло дней пять. Софи вспоминала, как была возбуждена и обнадежена, как снова щемило в ее груди тогда в тот поздний вечер. Она попрощалась с мальчиком Васей, проводившим ее от дверей трактира до Невского проспекта, поцеловала на прощание его в лобик, перезвездила и пообещала как-нибудь к нему наведаться. А еще она дала ему целый рубль, осчастливив мальчонку так, что тот расплакался, словно это горе, а не счастие. Она не торопилась к дому, хотела тогда еще побыть одна и шла не торопясь до того места, где ее поджидал дремлющий в Москвиче Фрол. Потом, добравшись до дома, Софи еще долго не могла уснуть и ей пришлось принять на ночь морфию. Теперь же по прошествии этих нескольких дней сомнения вновь посетили ее. Все признаки того, что князь ее любит или чувства его к ней на грани любви, перерасти в которую не дает лишь ничтожная черта сомнения, как-то поблекли, стерлись и перестали быть явными и убедительными. Так порой счастливые, яркие и красочные сны к вечеру, а иной раз к утру, теряют свои краски и очертания, становятся жалкими и смутными воспоминаниями, а порой вызывают иронию и усмешку. Как без поддерживающих инъекций прогрессирует заболевание, так и чувства Софи требовали поддержки – что-то нужно было обнадеживающее получать извне, из чужих уст, хоть иногда. Но пока Софи оставалась со своими мыслями и чего-то ждала, все неотразимо скатывалось снова и снова от белого к черному. Нынче же она решилась, наконец, посетить свои родные палестины, повидать матушку с батюшкой. Да и отвлечься от сомнений и дум тяжких и бесполезных не мешало бы. Надавав кучу заданий по уборке и ремонту квартиры своим слугам, Софи отправилась в дальний путь в деревню. Перед этим она заехала в почтовое отделение, чтобы отправить телеграмму родным о своем приезде. Там она встретилась со своим обожателем телеграфистом Мишелем. Он удивил ее своей растерянностью и рассеянностью. Он чем-то был то ли взволнован, то ли расстроен, излишне застенчив, путался в словах, но Софи не стала допытываться. Позже, сидя в купе пассажирского поезда, она вдруг поняла, что Мишель не иначе, как о чем-то осведомлен. Он, возможно, даже встречался с князем. А не рассказал ей о встрече лишь потому, что ревнует. Может быть князь что-то ему сказал о своих чувствах? Разве не это ли хорошая новость, – подумала она, но тут же одернула сама себя, ибо это было лишь предположение вовсе ничем конкретным не обоснованное.