Во время всего этого медитационного сеанса лечения Мишель потихоньку стал думать (то ли шляпой, то ли своей собственной головой), что не такими уж плохими были давешние гидропроцедуры, что может быть они больше помогают ему восстанавливать нервную систему, чем перенос всего себя из родного тела в пижаму и, особенно, в шляпу – туда на шкаф. А под конец он с ностальгией стал вспоминать даже предыдущее отделение, куда попадают душевно-больные с острыми расстройствами психики, вроде тех, с коими поступил туда Михаил Петрович прямиком из гостиной Софи. Даже смирительную рубашку и уколы сурового доктора Пал Палыча перестали вызывать в Мишеле отрицательные воспоминания (хотя, возможно, это-то как раз и явилось эффектом медитационного воздействия, придуманного гениальным Вениамином Дормидонтовичем).
Глава XXI
Попытки воспользоваться ситуацией и попробовать осторожно повернуть племянницу на путь истинный у супругов Ивана Федосеича и Антонины Андреевны ни к чему не привели. Более того, Тася, узнав о том, что ее возлюбленный попал в беду, стала решительней и тверже. Она поняла свою роль, что должна добиться встречи с Михаилом Петровичем и помочь ему. Она знала, что нужна ему, что она важнее всех докторов на свете и способна облегчить состояние своего любимого друга. В первую очередь Тася потребовала от своего дяди адрес Петра Саввовича, папеньки Мишеля. Делать было нечего, и Иван Федосеевич, вздыхая и качая седой головой выполнил просьбу племянницы.
Родители Михаила Петровича к сему моменту не имели еще чести отрекомендоваться племяннице высокого должностного лица, а также возможной будущей своей невестке, и, поэтому, не знали ее в лицо. Да будь она похожа на гидро про цедурщицу из известного заведения, Петр Саввович бровью бы не повел, засиял бы от счастья, ибо страстно желал каким-то образом породниться с гением партийной карьеры, пусть хоть через племянницу, и таким образом упрочить и возвысить свое собственное положение. А уж сынок, само собой, поднимется как на дрожжах по партийной лестнице, и ноги переставлять не придется, а в перспективе поменяет телеграф на место в ином учреждении, где из кабинета в кабинет по красным ковровым дорожкам снуют туда сюда счастливые люди с бумагами и портфелями, тихонько кивая и вежливо улыбаясь друг другу. И надо же этому мерзавцу так подвести отца. Зачем-то ему понадобилось сделать этот неумный и непутевый шаг – вернуться в то пристанище неизвестно каких людей во главе с какой-то там Софи, бывшей провинциальной барышней – ненадежной во всех отношениях и беспартийной. Ничего удивительного, – рассуждал про себя Петр Саввович, что слабак этот запутался и подбросил докторам душевного профиля работы. Повозились, знамо, с птенцом этим желторотым. Нет, надо было пороть все детство, да и по сю пору, чтобы знал, чего отец от него добивается. Какая такая Софи или как ее там, которая не дает покоя этому глупцу? И как тут теперь восстановить равновесие, ведь чай Иван Федосеиич ужо знают о сем пассаже. Да разве дадут они после всего этого племяннице своей встречаться с этим неверным и непутевым, к тому же еще и душевнобольным? Как же исправить ситуацию, чтобы все вернулось на круги своя?