– Скажу вам сударыня по секрету, насчет сходства, я даже догадываюсь о причинах. В чем-то понимаю художника и даже готов отчасти оправдать эту непозволительную выходку. Но только отчасти. Видите ли, действительно тело мое обильно покрыто… То есть… Но ведь это многим женщинам нравится. Говорю вам это откровенно. Надеюсь, вы понимаете?
– Что? – вспыхнула Софи. – Благодарю за эти сведения. Но, в свою очередь я тоже надеюсь, что за этим не последует какого-либо неприличного предложения? Извольте не продолжать на эту тему, – сказала резко она, но на самом деле с некоторой радостью отметила про себя, что и этот факт какой-то свет все же проливает на всю эту запутанную историю и на появление на свет картины. Действительно, художник в господине Суркове что-то увидел свое, иное.
Появился человек и поставил на стол небольшой предмет, завернутый в папиросную бумагу.
– Прежде чем уйти, – сказала она притихшему снова Суркову, – я хотела бы попросить вас вспомнить, не связан ли этот запах с посещением мастерской художника, у которого вы заказывали картину?
Софи развернула пакет, открыла маленький флакон и воздух вокруг наполнился ароматом валерианы.
Вениамин Дормидонтович вздрогнул, принюхался и неожиданно всхлипнул.
– Попали. В точку попали. Решительно не понимаю, как это вы, сударыня, смогли, догадались? Теперь и я вспомнил это местечко судьбоносное – мастерскую эту валериановую. Все с нее и началось, под гору пошло. Именно, именно, очень даже знакомый запах. Припоминаем-с. А еще другие запахи были крепкие – краски и прочее. Что ж на это скажешь? Пропал я, выходит. О, Ильич, что сделали с моим телом? В кого меня превратили? Вот и вы теперь отворачиваетесь от меня. Поверьте, мадмуазель, я обычный современный мужчина, который достоин того, чтобы нравиться женщинам. У меня есть соответствующие документы, подтверждающие это. А из меня этакого обезиана сделали всем на посмешище. И как мне теперь с этим жить прикажите? Уже карточки появились, смотрите-ка… Скоро их на рождество Ильичево люди будут посылать друг другу. Этак каждая барышня, как увидит картинку эту, скажет: ах, господа, так ведь это же он, тот самый Вениамин Дормидонтович, кто ж его не знает. Сказывают, он в зоологическом музее уже поселился, барышень-гимназисток тешит своим видом. А помрет, так в банку со спиртом его, куда ж еще. Натурально заспиртуют. Прямо голышом и будут демонстрировать.
Софи уже не слушала Суркова, ибо все внутри ее ликовало. Князь – выходит, это он автор картины! Он гений! И никто другой. Однако как все-равно получилось нескладно, какое-то недоразумение случилось с той несуществующей в природе связью – она и этот пьяный господин, богатырь. Как князь такое мог представить? Ну да, конечно, конечно: его удивило, что картина оказалось у Софи. Вот в чем дело. Кажется он упомянул о том, что Мишель тоже что-то знает об этой истории и, по-видимому, по какой-то похожей причине попал в заблуждение. Вот что им обоим взбрело в голову: Софи получила картину от этого господина, так значит она его любовница. Других мыслей не пришло в их мудрые головы. Водевиль, однако. И все же одно непонятно – любит ли князь ее? Если она ему никто, то зачем же нужна была эта сцена, поспешный уход? Неужто он такой моральный, что частная жизнь чужой женщины настолько оскорбляет его. Да пусть у нее хоть дюжина волосатых неандертальцев в любовниках – кому до этого нынче дело? Тогда остается ревность? Как и у Мишеля. А это разве нельзя было бы объяснить тем, что князь влюблен в нее? Нет, нет, – испугалась Софи. – Разве можно быть уверенной в этом на все сто? Столкнуться бы с ним где-нибудь. Как он себя поведет, увидев ее? Ведь непристойно же пойти к нему сейчас и в дверь постучаться да объяснить всю соль. Наверно он уж и забыл про всю эту историю и про меня, – хотела было она поставить себя на место, как вдруг что-то сдвинулось внутри ее и сбросило все сомнения в сторону, будто грязную посуду со стола. «Да нет же, подумай, голубушка, ведь любит, любит он тебя» – какой-то внутренний голос шепнул ей в голову. Эти слова-искорки снова разожгли ее потухшую надежду, словно сухую лучину.