– Нет, нет, сударыня. Решительно нет. Я протестую. Я опоздал и заслужил это наказание… Прошу, угощайтесь, а иначе моя совесть не выдержит такой непростительной оплошности по отношению к даме. Я готов на более серьезную кару… Теперь я ваш должник. Если вы не торопитесь, – перешел чуть на шепот Вениамин Дормидонтович, – то мы могли бы прямо отсюда поехать… Тут есть одно местечко спокойное. Там и поговорим, познакомимся поближе. Вы, простите, изволили со мной встречаться как-то заочно? Издалека, так сказать заприметили, наблюдали некоторое время? Я-то, каюсь, редко поглядываю по сторонам, особенно на женский пол… Так что… Но ваше лицо… Как я мог не различить в этой серой толпе? Еще одно наказание заслужил, истинно заслужил, готов положить голову на плаху… образно говоря…

– Что? Простите, вы о ком и о чем? Какая плаха? У меня к вам конкретное дело. Соблаговолите выслушать, я вас покорнейше прошу, – заволновалась Софи, не понимая господина Суркова, куда он клонит, и за кого он ее принимает. – Вот, прошу вас взглянуть, – достала она фотографию из конверта, лежащего на столе. – Что вы скажете об этой картине? Это все, что мне необходимо узнать от вас. Для этого я и хотела с вами увидеться.

– Что, какой-то фотографический портретик, ха-ха? – игриво заморгал глазками Сурков и всмотрелся в картинку, ничего не видя. Как ни хотелось, но пришлось воспользоваться висящей на шее на кожаном снурке небольшой линзой в серебряной оправе. Посмотрев еще раз внимательно на фотографическую карточку, Вениамин Дормидонтович вдруг изменился в лице, и всю его легкомысленную игривость будто ветром сдуло. Он дернулся всем своим мощным телом, вскочил с места, чуть не опрокинув стол, и как будто даже хотел было дать деру. Пораженная этой реакцией на картину теперь уже третьего человека Софи не дала себе возможности быть в оцепенении более секунды. Она тоже поднялась с места и загородила собой проход, не дав господину Суркову бежать.

– Вы обязаны мне рассказать все, что знаете об этой картине. Вы не имеете права оставлять мою просьбу…

Вениамин Дормидонтович резко постарел, вернув давеча сброшенные двадцать лет на свое законное место и прибавив еще несколько. Он вздохнул, сделался покорным, смиренным, грустным и возвратился на свое кресло. Сев за стол, он отрешенно опустил вниз голову.

– Ну, что же вы молчите? Скажите что-нибудь. Я имею право знать. Я приобрела вашу картину и хотела бы… И почему вы повели себя так странно?

– Странно? Видите ли, сударыня, все дело в том, что на этом портрете… то есть… Одним словом это я тут изображен. Простите, а что, действительно во мне есть сходство с этим… господином?