– Ну, это да… Получилось неважно. Только это я случайно… – согласился, покраснев, Вася. – А знаете, князь, я и сам не так давно все думал, глядя на людей простыми пока своими глазами, почему один и тот же человек становится некрасивым, когда он зол и как его лицо меняется и светлеет, если он добр и особенно, если влюбился в кого-нибудь.
– Это ты, брат, молодец, что такое приметил. Ну-ка, продолжай…
– Я вот думаю, ежели кто хочет стать красивым, так дорогое платье и прическа – это тьфу, последнее дело. А вот, ежели ты всех любишь, не гордишься, не завидуешь, не злишься на кого-то, не думаешь, как бы кого обмануть и богачем стать побыстрей, то ведь это все на твоем лице отражается. Не может такой человек быть некрасивым… Во всяком случае выглядеть он будет в сто раз лучше, чем злюка какой-нибудь. Я все тайком к хозяину своему бывшему присматривался там в трактире, да один раз как-то вздумалось мне представить, что вот он добрый, любит меня как сына и представил я тоже, что сам его люблю. Испугался даже такому, а потом понял, что видел бы я его точно уж другими какими-то глазами. И был бы он тогда для меня словно иной человек. Вот и вышло бы два портрета разных, ежели бы так вот изобразить хозяина моего и злючего, и доброго. И не признали б чужие люди, что один и тот же человек на двух холстах.
– Прав ты, брат. Мысли твои весьма интересны. И действительно художнику есть над чем поразмыслить. Нам ведь все надо писать – и зло и добро, злые и влюбленные лица, молодые и старые, здоровые и убогие. Действительно, иной человек кажется некрасивым, то есть лицо его, даже если он и не злюка, как ты говоришь. А вот если его внимательно с разных углов рассмотреть, разным светом осветить, поговорить о том, о сем, о хорошем, то в можно поймать какой-то момент, нужный пик, который тебе нужен. Найдется в нем красота, да только затоптана она, сознательно скрыта, а то иной раз о ней просто забыто. А если и не классическая эта красота, так хоть какая-то своя изюминка, она-то обязательно есть, и по цене ее можно с жемчужинкой сравнить, если удастся тебе найти ее в твоей натуре. Есть, брат, есть в любом человеке та изначальная форма – абсолютная и совершенная. Сверху же он прикрыт всем тем – и плохим и хорошим, что лепит на него этот противоречивый и сложный мир. То полнит, то вырасти не дает, то лицо искажает, походку и так далее. И таким мы себя и всех вокруг видим. Кому как повезет, и как он сам к окружающему миру относится, так и будет он выглядеть в наших глазах, либо светиться, либо гасить свет вокруг себя. Был бы наш мир чист, безгрешен и стерилен, лишенный отрицательной своей половинки, то мы все были бы поголовно чисто статуи древнегреческие. Представь, как же было бы интересно и себя и другого увидеть таким, каким он изначально должен быть. Я тебе давеча про душу говорил, какой ее можно представить. А тут я про тело физическое. Вот художнику-то иной раз очень важно увидеть сквозь раковину и ту жемчужину и эту.