– Но ведь вы-то сам…
– Вот именно – я. Именно, именно, именно. В том-то и штука, – закивал головой новоиспеченный мертвец. – Поэтому и за помощью обращаюсь к вам как к интеллигентному человеку. Что ж это, милостивый государь, со мной такое происходит? Я положительно не понимаю. Может у вас мыслишки какие имеются насчет этого? Ведь почитай три дня и три ночи уж как мертвый, ан нет – не спешу туда, – указал кривым и длинным пальцем Кондратий в потолок. – Поэтому и хочется потолковать с образованным человеком. Почему так произошло, а не этак – по-другому? Нет, я понимаю – какой-нибудь неверующий или маловерный, но ведь я… я всегда верил в Ленина, поклонялся всем его красным апостолам, читал тезисы, святые первоисточники, а Синюю Тетрадь особо любил, перечитывал до дыр. Да ведь и это еще не все, как иные думают, ибо даже умолчания Ленина о чем-то неведомом и недоступном столь же вдохновенны, что и сказанное им или написанное. Я и об этом тоже много размышлял, мысленно дополнял паузы и многоточия, белые пятна. А сколько я одних чернильниц хлебомолочных пропустил через вот это свое тело, мертвое нынче. Бывало неделями только ими и питался. От всего остального отказывался. Эх… За что же мне нынче такое испытание дано?
– Так может быть вы как бы того… живы и не умерли вовсе? – осторожно заметил Мишель.
– Что? – встрепенулся Кондратий и застыл в одном положении. – Как вы сказали? Простите, это что, шутка? Или вы хотите как-то обидеть? Надеюсь нет?
– Нет, нет, что вы. Зачем обидеть? Простите покорнейше, я это так, сгоряча… в порядке предположения. Ведь бывает же такое, что…
– Милостивый государь, – холодно и надменно произнес мертвец, чуть отодвинувшись, – позвольте мне дать вам один совет. Вы вот что… Вы впредь научитесь уважать мертвых. Они, сударь, того заслужили, чтобы их чтили и уважали. Меня сам Ильич призывает к себе… Вы понимаете? Так-то вот. Хотя, конечно… В данном случае что-то не получается, загвоздка какая-то. Некая сила неизвестного происхождения вмешивается, удерживает мой дух святой партийный в этом грешном физическом теле, нелепом, несуразном, существующем не известно ради какой цели в этом уродливом и несовершенном мире и прекрасно дополняющем это уродство. Ноги-то мои видели? Корявые, синюшные, тьфу. Гадко, противно… Мозоли… Ладно, – несколько разочарованно вздохнул Кондратий, – пожалуй я пойду вздремну. Завтра с утра блинчики обещали с малиновым вареньем, не ровен час, так и проспать не долго. Мне надо позавтракать до прихода супруги дражайшей моей. Поплотней надо б.