– Так как же это исправить? – спросил Мишель шляпу.

– Боюсь, батенька, сложновато будет. Но ничего, ничего, что-нибудь придумаем. Вы вот что… Впрочем достаточно просто дать совет, а там вы и сами разберетесь. Уж коли так, сколько б их ни было – хоть две, хоть четыре барышни, на которых вы запали, выбирайте-ка, милейший мой Михаил Петрович, ту, кто вас любит. Вот и все. Ее одну. Именно, именно. Ну-с, так кто из них? Подумайте-ка, батенька, и сердечко свое предоставьте именно ей – и желудочки свои, и предсердия – все ей одной и отдайте. Вот врачи говорят, что если есть дырочка между половинками – это порок сердца, болезнь то есть. А в любви, сударик мой, все как раз наоборот. Тут стеночек не должно в сердце быть вообще – все ей одной предоставьте. Запомнили? Усекли? Однако, пора. Задерживаться, право, нет натурально никакой возможности. Дела, знаете. Тем более вас и другие гости поджидают. Мешать не буду. Будьте здоровы, сударь, – пожелала шляпа Михаилу Петровичу, спрыгивая с кровати.

Не известно сколько Мишель успел пробыть в объятьях Морфея, предаваясь одновременно беседам со шляпой, как вдруг действительно почувствовал кого-то рядом – не во сне, а наяву, и не говорящий какой-нибудь предмет, а конкретное существо человеческой природы. От этого внезапно разбудившего его ощущения он даже как-то внутренне вздрогнул, но не сразу открыл глаза. Наконец он решился их приоткрыть и теперь уж по-настоящему встрепенулся всем телом, увидев перед собой стоящего во весь рост соседа – тощего и длинного Кондратия, который уж который день отказывался от домашней снеди. Лицо его было освещено горящей слабоватной лампочкой, что заменяла свечу. Свечи по причинам безопасности были в этом заведении запрещены, а вот чернильницы, стоящие под ленинским образом, были настоящие, из хлеба и с молоком. Казалось, что Ильич, которого должна была освещать лампочка, остался без блеску и свету, весь его пожертвовав фигуре Кондратия, осветив ее странным мистическим огнем. Сосед стоял как черная статуя над лежащим в скованном ужасе Мишелем и как будто даже улыбался как-то милосердно, по-отечески и снисходительно, непрерывно глядя на лежащего соседа, словно мать на ребенка. Улыбка эта, правда, никак не успокаивала, скорее наводила еще больший ужас на лежащего Мишеля.

– Проснулись, Михаил… Михаил Петрович? Вот и славно. Сам собой сон слетел, точно воробьишко какой с веточки, а мы, как говорится, тут ни причем. И будить не пришлось. Хотя я чуть было не решился растолкать ваше тельце холеное, уснувшее словно дитя невинное. Вот видите, сам Ильич приказал шорки вам приоткрыть, как видно. Так вы спросите, почему я здесь пред вами в некотором ожидании и нетерпении? Извольте, я отвечу: у меня, милостивый государь, к вам дельце. Вы позволите присесть на краешке коечки вашей?