Мишель молча выполнил просьбу, отодвинулся к стене, и Кондратий сел рядом.

– Понимаете, сударь мой, какая штука? Я бы не стал вас беспокоить, но мне необходимо сейчас, срочно, с кем-нибудь, с каким-нибудь понимающим человечком обсудить одну вещь. А вы мне как раз симпатичны и подходите, хотя так уж получилось, что на возможность пообщаться у нас с вами не нашлось до сих пор подходящего времени. Я ведь днем при супруге-то никак не могу. Она не поймет. А вот вы – дело другое. Так что теперь настало время. Никто не помешает. Вы ведь, кажется, того… по письменной части?

– Я – нет… я это… телеграфист, – еле-еле смог произнести Михаил Петрович.

– Ах, вот оно как. Ну и славно. Годидзе, как говорят братья наши грузинские. Думаю, вы должны понять…

– Простите, я не уверен, смогу ли чем-нибудь быть полезен. Я ведь сам, кажется, не того… не совсем еще в норме в смысле здоровья.

– Так это ничего, ничего. Это не повредит никак. Это даже положительный фактор. Так вот… Собственно чего тянуть, скажу вам прямо всю правду-матку: видите ли, я ведь на самом деле, сударь мой, уже третьего дня того…

– Чего, простите, того? – переспросил Мишель, поскольку Кондратий вдруг замолчал на некоторое время и даже сделался грустным, печально опустив голову.

– Как же вы не понимаете? Все, сударь, того я… То есть преставился… Умер, так сказать. Каюк пришел. Вот в чем дело. И никто, представьте, не замечает во мне этой знаменательной перемены, – снова оживился сосед.

– То есть, в каком смысле? В переносном как бы? – осмелился предположить Мишель, уже не пытавшийся избавиться от жуткого ощущения во всем теле.

– Отчего же в переносном? Я редко пользуюсь переносом смысла. Смысл моего откровенного признания обладает всеми признаками монументальности – стоит прочно, как пирамида, как мавзолей спасителя. Хотя, я вас понимаю… То есть все ваши сомнения. Тем более и сам не так вот сразу… Собственно, только сейчас и понял, в чем суть.

– Но ведь вы… Вы вот изволите разговаривать со мной, двигаетесь, от вас тепло даже идет.

– Тепло… Да-с… Видите ли, Михаил Тимофеевич…

– Петрович.

– Ах, простите великодушно… Впрочем нам простительно. Мертвым многое прощается. О покойниках или хорошо, или ничего. Так вот, вы говорите двигаюсь, тепло излучаю, беседую. А что же, милостивый государь, в этом необычного-то вы находите? У нас, у умерших, имеются соответствующие права и на это. Не все, правда, пользуются сией привилегией, ибо тотчас стремятся к Ленину в заоблачный кремль. Еще бы. Кому же хочется здесь даже на секунду задерживаться – в этом мрачном и неуютном миру, когда там… Там розовый свет, сияние, любовь, чистота, совершенство, легкость, безболезненность, приятный морской ветерок, солнечное тепло и возможность созерцать нимф золотой над его лысой мудрой головой.