Прошел март. Приближалось Рождество Владлена. Улицы уже загодя были ярко украшены гирляндами и флажками. Праздничное и весеннее настроение разливалось повсюду подобно свету, просочившемуся сквозь поредевшие после ненастья облака. За окном слышались радостные песни о Ленине, в основном рождественские и гимны. Парткомы были полны нарядно одетых людей, партийных прихожан, многие из которых в обычное время не всегда находили времени на их посещение. Как всегда в праздники в парткомы заходили и беспартийные. Ярко горели лампочки Ильича. Ставились к образам Спасителя все новые и новые хлебные чернильницы с молоком взамен проглоченных. Парторги в парткомах с легкостью отпускали грехи получившим различные партийные взыскания и опоздавшим с уплатой членских взносов. В другое время так просто им это не прошло бы. Многие об этом знали и тянули со своими неприятными делами и тяжбами до весны.

Первые теплые дни казалось радовали всех. Лица людей просветлели и стали мечтательными, улыбки порхали повсюду, словно мотыльки. У Софи все было наоборот. Вместо радости щемящее чувство тоски и безысходности лишь усиливалось. Что-то нужно делать, предпринимать, бежать, наконец, отсюда, – думала порой она. Князь начал ей сниться. В этих снах они все время неслись на встречу друг другу, будто летели, но никак не могли слиться в одно целое. Что-то этому в последний момент препятствовало, и они разлетались в стороны. Она просыпалась слишком рано от сердцебиения и странных снов, а потом мучилась до утра в своей постели от этой утренней бессонницы и впечатлений от сновидений. Иногда она не выдерживала, звонила в колокольчик и требовала от заспанной Аксиньи кофею уже в пять-шесть утра.

Как-то раз Софи шла по тихой улочке Петербурга, занятая мыслями опять о том, что надо бы снова съездить в деревню и повидаться с родителями. Уж больно грустным было последнее письмо матушки, что получила она третьего дня. Посещение родительского дома могло бы помочь ей, отвлекло бы, как это уже было прошлым летом. Когда она проходила мимо витрины художественной лавки, ее внимание привлекла пара замечательных работ некого художника. Ей пришла мысль приобрести эти картины, отвезти в деревню и подарить своему батюшке для кабинета. Тотчас она усмехнулась своей идее, вспомнив деревенские нравы и ценности. Увы, этого не поймет и не оценит ее отец, окажется в неловком положении. Не учить же пониманию искусства ее родителей на старости лет. Нет, из этого ничего не получится. Конечно, есть художественные работы и проще, и даже не лишенные таланта. И не смущали бы такие картины никого даже там в глухой провинции. Можно было бы подобрать для своего родного дома что-нибудь более приличное, чем пошлые пейзажи или животные, подобные тем намалеванным зверям, что выписывал покойный родитель Трифона Степановича. И она вспомнила то летнее приключение, как волей судьбы занесло ее к странному председателю. Вспомнила Софи и сцену с картиной, которую она спасла от печальной участи доживать свой век в захламленном сарае, забрав сей шедевр в Петербург.