Я птенчик ваш, я ваш мышонок, пришлите, маменька, деньжонок.

Пришлите, матушка, червончик, прошу понять меня – ваш пончик.

Я есть хочу, остался только бублик, Maman, пришлите мне один хотя бы рублик.

Просить я денег не умею по-иному, я был бы рад, Maman, билету четвертному.

О маменька, пропал ваш мотылечек, пришлите рублик, опустел мой кошелечек.

О мать родная, сын твой без гроша, пришли деньжонок, сколько даст душа.

Я вас люблю, мамаша, люблю и только вас, нужна мне помощь срочная: пришлите мне аванс.

Довольный результатом, Михаил Петрович дождался конца службы и вышел в приподнятом настроении на улицу. Сердце радостно постукивало в груди. Но оно тотчас забилось еще сильней от того, что за дверьми телеграфа Мишеля встретил порыв весеннего, совсем теплого ветра. Он тотчас вспомнил Тасю, что вот сегодня они снова встретятся. Ого, – подумал он. – Так оно еще никогда не стучало. Он улыбнулся и хотел было пройтись быстрым шагом или пробежаться, или почти полететь с этим ветром, подобно парусной лодке, чтобы опьянить себя до сумасшествия – такого, с которым нет необходимости идти в лечебницу для душевно больных, и которого, напротив, грех было бы бояться, можно только желать, мечтать. Вдруг он увидел в сотне шагов от себя, как новым порывом ветра снесло шляпу у одного господина. Мишель, наблюдая за полетом шляпы, остановился, вспомнил сон, Софи и стал анализировать свои ощущения. Нет, все теперь замкнулось только на Тасе. Только она может заставить так странно и славно стучать его сердце. А Софи… А что Софи? Кажется, этой девушки никогда и не было. Была другая, да и та кем-то выдумана. Его больным многокамерным сердцем и нездоровой по ту пору головой? А может князь ее выдумал, а не он сам? И именно это тогда так царапало душу. Какой-то художник, сомнительный и беспутный смог, а я нет, – вспоминал тогдашние свои переживания Михаил Петрович. И это любовь? Оттого вот и мучился, маялся видно и довел себя до того, что пришлось отдаться в плен докторам и умным говорящим шляпам. Нынче же сердце его избавилось от всех этих нездоровых шумов и аритмий, а приобрело это чудесное и сладостное биение, что проснулось под конец сегодняшнего дня службы. Нет, неспроста он с утра встретил поэта Дерзкого. Сам Ильич наверно склонился над этой шахматной доской событий и жизненных переплетений и улыбаясь расставил так фигуры. Пусть до конца игры далеко, но победа над всеми невзгодами совсем уже рядом. Ветер весенний принес эту весть.

Господин, потерявший шляпу, наконец, догнал свою беглянку и прежде чем возвратить на место, стал ее осматривать и стряхивать с полей две-три прицепившиеся соринки. Он был явно зол на ветер и наверно на весну тоже. Лицо его было искажено этой ненавистью к весне, чуть не укравшей дорогую шляпу. Улетевшая шляпа была сильно похожа на ту, что посещала Мишеля во сне. Мишель подумал, что это не случайно. Он припомнил ее последнее посещение и окончательно поверил в правдивость и искренность советов и размышлений странного доброжелателя и посетителя его снов. Между тем господин, вернувший свою шляпу неприлично выругался и покраснел от гнева. Тотчас он ушел восвояси. А Мишель подумал, что год назад он сделался бы таким же точно, потеряй хоть перчатку. А он ведь тогда пытался удержать не вещь, а женщину… Каким же некрасивым и больным он тогда выглядел? И, наверно, на весну… А сейчас наверное, лицо его так светится, что встреть он художника, вот хоть князя, то затащил бы тот его в свою студию и написал бы чудный портрет – молодой, красивый и влюбленный телеграфист. Почему бы нет, – вдруг он легкомысленно подумал. Вот пойду и смело закажу свой портрет у князя.