Александр Модестович засуетился, стал руками заманивать всех к столу, и сам тут же поскорее и как-то неловко принялся разливать наливку по рюмкам. Когда все уселись, он остался стоять, растерялся, покраснел, схватился дрожащими пальцами за свою рюмку и запинаясь всего лишь произнес:

– Ну-с, чокнемтесь, что ли за приезд, за встречу. Доченька наша приехала. Вот оно, значит, как…

Алевтина Савишна покачала головой, но замечаний делать не стала. Все выпили, а Софи лишь пригубила из своей рюмки.

Весь разговор за столом поначалу сводился к попытке навязать Софи то или иное блюдо, к которому Софи еще не притронулась. Худоба и бледность Софи (которой, впрочем, и не было – но разве мать убедишь) связывалась с каждым яством. Упоминались нехватка свежего воздуха в городах, спешка, суета, отсутствие там всех главных преимуществ деревенской жизни и прочее-прочее. Глядя на то, какими малыми порциями довольствовалась Софья, сердце Алевтины Савишны не покидали волнение и тревога.

– Доченька, грибочки-то, грибочки… Посмотри, один другого краше. И на тебя аж загляделись. Нешто ты не замечаешь этой красоты? И капустки-то совсем не взяла. Полезный овощ. А кулебяшечки-то, ну отведай же, ради Владлена нашего, хоть маленький кусочек. Вкуснота, красота.

Александр Модестович незаметно подливал себе вишневую наливку, которую, впрочем, берегли уже давно вовсе не для него, а для Софьюшки. Он глядел на дочку, шевелил губами, повторяя что-то неслышное и несущественное, часто моргал, кивал головой невпопад и счастливо улыбался. Наливка добавляла не только счастья внутри, а еще и блеска в глазах и красноты на лице. Он был рад, что дочь привезла ему хорошего курительного табаку и предвкушал удовольствие. Вслух он произносил только «Да-с», «Вот ведь как», «Так-то», «То-то и оно-с», «Именно, именно-с».

Мало помалу, уже за чаем, мать осмелилась заговорить о том, что давно тяготило и волновало стариков, а в особенности ее саму.

– Как же ты, доченька, жить в дальнейшем собираешься? Ведь по сию пору все одна и одна. Не след так жить в одиночестве-то. Али есть кто на примете, приличный какой-нибудь, солидный ухажер – из партейных, к примеру? – с надеждой она спросила у дочери. – Ведь мы уже старики, погляди на нас. Скоро придет час, комиссары небесные придут за нами, возьмут под белы руки. А нам до этого и внуков хочется дождаться и убедиться, что твоя жизнь в надежные руки попадет. Да и колхоз-то наш… Кому ж это все достанется? Нешто пропадет все нажитое, продавать чужим людям придется после нас?

– Да есть, маменька, поклонники, и знатные и чиновные, и умные и бестолковые, с партбилетами, при погонах и простые смертные. С этим в городе не как в деревне.