– Больной, вам нельзя говорить. Нельзя лежать на боку. Нельзя улыбаться. Читать запрещено. Курить нельзя. Нельзя чай пить большими глотками. Лежите, нельзя садиться. Нельзя косить глаза на окно. Нельзя шевелиться.

Мишель тогда никак не мог понять, что страшного произойдет, если он скажет слово или шевельнет пальцем и как это повлияет на его заболевание. Здесь же в лечебнице сладко тоже не было, но однако ж шевелиться все же разрешалось.

Наконец, плохо высушенный антикварной простыней Михаил Петрович вернулся в свою палату, чтобы отлежаться после этой водной феерии. Сосед по палате – худой и бледный пожилой мужик сидел на своей койке, опустив на пол синюшные свои ноги, торчащие из под коротких пижамных штанов и неотрывно глядя в какую-то невидимую точку. Лицо его было кислым, безучастным ко всему. Рядом с ним неотлучно находилась супруга, женщина тоже пожилых лет. На полу стояла большая сумка с продуктами, а на тумбочке уже теснились какие-то банки и бутылки с домашней снедью, принесенные заботливой женой. Ровно через каждые три минуты женщина повторяла почти одну и ту же фразу:

– Кондратенька, ну поешь ты хоть чего-нибудь.

Кондратий не отвечал жене, а только мотал головой и опять молчал. Через три минуты все опять повторялось:

– Кондратий, ну… Съешь что-нибудь, будь добр, ради Ленина.

Больше они ни о чем не разговаривали. Супруге, видимо, казалось, что здоровье мужа резко улучшится, если он положит себе в рот ложку другую чего-нибудь домашнего, и болезнь как рукой снимет. Не выдержав этого, Мишель вышел в коридор. Отделение клиники было смешенным, здесь были и мужчины и женщины. В основном лечились люди со слабыми и чувствительными нервами, не выдержавшие натиска тех или иных сложных жизненных ситуаций и трудноразрешимых проблем. Все они казались какими-то печальными, апатичными и заторможенными; кто сидел, кто слонялся, кого-то вели на процедуры. Слава Ленину, совсем сумасшедших и буйных не было. Здесь подправляли свое здоровье пациенты в основном страдающие неврозами и прочими недугами, не обязательно являющимися серьезными душевными болезнями, а лишь некими пограничными состояниями. Наверно, и я выгляжу не лучше, – подумал Мишель, глядя на лица друзей по несчастью. Он присел на свободную табуретку неподалеку от двух студентов медицинского факультета. Молоденькие студенты, получив от преподавателя задание, расспрашивали сухонькую старушку, пытаясь добраться до сути ее запутанных симптомов болезни. Чуть поодаль от этой троицы стояла другая пожилая пациентка, ревниво и нетерпеливо наблюдая сквозь толстые линзы своих очков за тем, что происходит. То, что соседку обследуют, а на нее не обращают внимания, отражалось на ее лице выражением полученного оскорбления. Когда довольные студенты отпустили старушку и собрались было уходить, она тут же к ним подскочила и строго спросила: