– Я понимаю, надо что-то сказать, объясниться… Беда моя в том, что я, Софья Александровна, возможно, чуть больше знаю, чем надобно было б знать. К сожалению, имел честь познакомиться с вашим истинным избранником… Теперь уж я понимаю, кто он. Так-то получилось случайно. Действительно, вовсе не Михаил Петрович осчастливен вами, а он – тот… Да-c. Теперь я и Мишеля понимаю, с чем отчасти связано это его душевное состояние. Вы говорите, он увидел это картину и?.. Кабы знал я, в чем дело, о ком речь идет, не стал бы ему рассказывать – тогда в театре… А теперь вот ведь как обернулось, оказывается. Впрочем Мишель, как мне показалось… Ведь с ним была эта его белокурая… И все же вы говорите, ревнует… Ну, в общем Ленин вам судья. Если бы я понял, то и не понадеялся бы… Прощайте, Софья Александровна, не поминайте лихом.

Еще на мгновение князь все же задержался.

– Пожалуй я на днях пришлю вам конверт с деньгами. Вы их верните вашему… жениху или кем он вам приходится. Тогда картина эта станет для вас моим свадебным подарком. А если ни о какой свадьбе и речи не идет, а просто вы… То есть, если у вас, – запутался князь, – иные отношения с этим человеком, то… В общем все-равно я их пришлю. На эти деньги пусть он закажет свой портрет у другого художника и подарит его вам, как того ему хотелось в самом начале. А этот… – кивнул на картину князь. – Это совсем другое… Это… Нет, что-то со мной не так, не то я вовсе хотел сказать, кто-то за язык меня потянул, не понимаю, зачем я все это вам… Ведь не об этом надо было. Теперь все прахом. Простите, ради Ильича, забудьте…

Во время этого непонятного монолога Софья Александровна не смогла проронить ни одного слова, ни даже попрощаться. Когда Адольф Ильич исчез, захлопнув за собой дверь, она еще долго не могла подняться с места, все внутри у нее будто оборвалось. Ей стало страшно, появилась ужасная сухость во рту, началось что-то вроде мигрени – какое-то странное сужение пространства в поле зрения и тяжесть в голове. Не сошел ли и князь с ума? Что он наплел? В чем она виновата? В чем? О каком человеке идет речь? Театр, Мишель, какая-то белокурая, какой-то жених, какой-то любовник? Опять этот, что ли? – Софи бросила взгляд на картину. Она сидела и думала-думала, мысленно разговаривая с князем, рассказывая о себе, о своих чувствах, переживаниях, о своей жизни, повторяя то, что должна была сказать и объяснить Адольфу Ильичу, но не смогла, не сумела из-за растерянности и неожиданности. Наконец она поняла, что и оправдываться-то ей не в чем. Что Мишеля, что князя эта картина каким-то нелепым образом просто вводит в заблуждение. Чем, почему? И при чем здесь она сама? Отчего князь был нормальным, пока картины не увидал? Вот еще одна загадка: картину он как будто увидел впервые. Так во всяком случае показалось Софи поначалу. А прощаясь, стал дарить как свое произведение. Покачав головой и пожав плечами, Софи нарочно стала думать о князе плохо, оставляя на поверхности все самое негативное, принижая все его достоинства. Нет, он не автор картины, обманывает, – стала думать она. И вообще сомнительный человек. Такое искусственное очернение князя, как ни странно, ей помогло. Сейчас она почти убедила себя в том, что есть некто сильнее и выше него, а сам он, князь, – простой подражатель, в лучшем случае ученик гения. Может быть поэтому он и устроил этот водевиль с картиной, с женихами и любовниками. Придумал способ уйти, спрятаться, исчезнуть. Стыдно стало? Думая так, она однако через несколько минут почувствовала в себе сомнение и даже стыд, ибо эта объяснение все же не было убедительным, что-то за всем этим все равно стоит иное – нечто конкретное, существенное и важное. Какие еще деньги он хочет вернуть? Кому? Она даже не решилась спросить. Что она будет с ними делать? Вернет, конечно… Опять же Мишель… Тоже загадал загадку. Увидел картину, и вот – подменили человека, даже рассудка лишился. Нет, решила она, я не могу так мучиться, ведь эти думы и меня доведут до какой-нибудь хронической душевной болезни. Сколько я так вынесу, если за один час стала уже больной? За князем она и готова была бы помчаться, но поймав себя на мысли о том, что даже если и случайно, но все же он нанес ей какое ни есть оскорбление, а тем более если он это сделал явно, нарочно, остановила ее. Есть же гордость и самодостоинство. Другое дело, если он ошибся… Тогда она должна помочь. Она простит, даже сама попросит прощения. В разговоре с князем, пока он полотна не увидел, ей показалось, что отношение к ней у него стало каким-то особым, новым, теплым и печальным одновременно. А если его завуалированные фразы связаны с ней? Если бы это было так. С другой стороны, что она сама-то сделала, для того, чтобы князь понял настоящие ее чувства к нему. Ведь почти никакой надежды, никакого намека она не попыталась подбросить ему. Или не успела? Как же странно и неожиданно все перекосилось так нескладно. Увидев на полу возле дивана полотенце, которым она обтирала лицо Мишеля, Софи вдруг решила для себя, что Михаил Петрович мог бы осветить все темные углы и коридоры, только бы он выздоровел вернул себе разум. И даже если ему стыдно, или он до сих пор верит в ту чушь, о которой публично заявил, она всеравно должна его увидеть и расспросить.