– Что ж мне вам ответить? Неужто ль сами не понимаете… Право, все же давайте о другом, нужно ль вам нагружать себя тем, что там у кого в душе творится. Вот вам нравятся мои работы, это уже хорошо, от этого у меня тепло вот здесь в груди. Но, думаю, без них меня здесь и не было бы. Хотя, признаюсь, последнее время что-то нарушилось в моем творческом сознании, какие-то переломы произошли после одного странного потрясения, ну да вождь с ним. Поэтому я свое не решаюсь писать покамест. Думаю, что-то должно измениться в моих работах, почти уверен. Я этого и хочу, и боюсь. Вот не знаю, понравится ли вам, к примеру. А пока просто на хлеб зарабатываю, малюю помаленьку птиц этих высокого полета – знатных, чиновных, солидных. Знаю, многие осуждают. Как говорится, перед Лениным грешен, перед людьми виноват. Но мне все-равно. Это ведь то же самое, что художник между делом фотографом работает, подрабатывает. Что ж тут грешного. Или мне умереть с голоду?
– Кто ж это может осуждать, ежели так… И это вы три дня без просвету чей-то портрет писали?
– Получил заказ от одного известного заведения, да не на портрет, однако, а на сюжетную евангельскую тему: Ильич исцеляет парализованного. Я за кисти было взялся, а потом совесть кольнула, надобно ж было найти некого убогого и больного, нельзя ж такое с головы писать, типаж нужен. Вот и отправился по Питеру на поиски. Я ведь и раньше убогих писал, искал их по трактирам и притонам, мне не привыкать. И вот где-то на задворках встретил одного такого – вынесли его, видать, на двор и оставили на солнышке осеннем греться, а может просто, что б не мешал домашним. Неопрятный, в лохмотьях он был, бледный и грязный. Двор-то пустой тот был, ни деревца, ни кустика – колодец в общем. Да и светило-то наше – вот-вот и за крыши спрячется. Одно развлечение – воробьев с воронами разглядывать али наблюдать, как дворник метлой машет. Сидел мужичонка тот на каком-то убогоньком кресле-коляске, чему-то улыбался, видать всему, что есть вокруг – убогому для радости и малое сгодится. Да какое там кресло – не пойми что, хоть и с колесами. За двор на нем сам не уедешь, а кому охота возить беднягу – таких желающих тоже не каждый день сыщешь. Чужой не повезет, родному опостылело. Вот я и взялся его прогулять по питерским улицам. Осчастливил, возможно. Хотя, каюсь, был у меня и свой интерес в этом общении. Я с ним о том, о сем, присмотрелся к нему, да и задумался. Он ведь в глубоком детстве травмирован уже был, в младенчестве возможно, и ножки-то его… видели б вы эти ножки. Они каку мальца малого трехмесячного, да еще и кривенькие такие, бескровные, безжильные. И обувки никакой – зачем ему. Носочки какие-то рваные, пыльные и нестиранные надеты и натянуты на штанины дряхлых серых порточек, видать чтоб не спадали. Да все равно свисали они малость, ибо чересчур велики были, того, гляди, и потерять недолго. А еще ступни – это же, почитай, лотосовые ножки – гордость знатных китаянок. Слыхали может? Говорят, таких старушек еще можно встретить в Китае и поныне. Вот и у него… Так как же, думаю, такой исцелится – ноги что ли на глазах у всех начнут расти и выровняются за три секунды, встанет и пойдет? В общем, вернулся домой в отчаянии полном, в раздумьях и сомнениях. Мужичонку жалко – это одно, но и в замешательстве я оказался насчет замысла картины тоже. Представил, как ему Ильич говорит: встань и иди. И он встал, бедненький, и пошел на этих кривых, как крючочки, ножках своих по булыжникам, по ухабам нашим питерским. Вот какая история…