– Но вы говорите, что картина готова, что же вы решились изобразить?

– А то, что им хотелось, то и изобразил – придумал подходящий образ, и ноги как ноги пририсовал, даром что не ходячие. Да только я все-равно скоро напишу ту другую картину – свою, про исцеление-то это, пусть-ка он исцелится – тот мужичонка, которого я по Питеру катал, пускай на этих вот своих ноженьках детских так и пойдет по дорожке, как есть.

Князь вдруг резко остановился, замолчал и взглянул на Софи. О картинах он устал думать и говорить.

– Вы, Софья Александровна… вы действительно хотите… собираетесь… – нерешительно попытался он спросить и не смог продолжить.

– Собираюсь? Куда? О чем вы?

– Вы сказали, что выходите замуж… Догадываюсь, это конечно же Михаил Петрович, который всегда с вами рядом? Я угадал? Только ведь он, кажется, того… Простите, я не имею право ничего сказать, не мое это дело. Да любит ли он вас, уверены вы в нем?

– Вождь мой Ленин, о чем вы, откуда вы такое взяли?

– Разве вы только что… Я был уверен. Простите, если ошибаюсь, не надо было мне, зачем это я… Просто об этом уже поговаривали, о Михаиле Петровиче и вас. Вздор, наверно… – с обнадеживающими интонациями в голосе торопливо произнес князь.

– Мишель и я? Наденька Небесная, что вы говорите такое. Возможно он не равнодушен, да… Да у него какая-то глупая ревность, а не любовь. Бывает, видимо такое. Привык получать любые игрушки, и эту подавай. Нет, тут не любовь. Он ведь не здоров, вы знаете? Ведь только что он… он, кажется, даже сошел с ума, все это видели, зачем-то оскорбил меня, попытался обидеть. Хотя могу ли я обижаться на чье-то умопомрачение… Представьте он меня обвинил прилюдно в связи с этим вот существом, – с горькой усмешкой на лице кивнула на стену Софи.

Князь повернул голову и увидел, наконец, холст. Глаза Адольфа Ильича расширились, рот приоткрылся, он вскочил с места и ринулся к картине. Встреча с ней сильно взбудоражила его, он встал перед холстом, долго не мог оторваться, рассматривал каждую деталь, что-то шептал сам себе, какие-то слова, кивал головой. Софи, тоже немало удивленная этим событием, наблюдала за князем и не мешала ему. Она не знала, что нужно делать, как вести себя и ничего не понимала. Постепенно Адольф Ильич успокоился, на его лице даже появилась счастливая и довольная улыбка, глаза засветились радостью. Он повернулся к Софи, и тут его пронзила какая-то совершенно иная мысль, лицо снова стало серьезным, он что-то стал варить в своей голове. Через минуту складки на лбу его и на переносице расправились, будто он, наконец, решил что-то для себя, дошел до некой сути. Тотчас на его лице слегка обозначилась неожиданная иная – почти презрительная гримаса. Это окончательно озадачило Софи. Она все еще молчала и ждала, что Адольф Ильич что-то ей объяснит, но он вдруг как-то неуклюже заторопился, стал уходить, на ходу придумывая неубедительные причины спешки. Лишь перед дверью он вдруг остановился, повернулся к Софи и грустно сказал, путаясь в словах: