– Все мне льстят, кому верить… Боюсь, я вас потревожила. Вам бы отдохнуть да выспаться. Ведь среди моих гостей у вас близких-то никого, зачем вам отвлекаться на пустое.

– Гости? Так где ж они все?

– Ах, вот об этом не нужно сейчас. Это потом как-нибудь. Моя легкомысленная и глупая манера разговаривать с иными закончилась тем, что… Ладно. Разошлись раньше времени, ну и пусть их. Лучше о другом, о вас, а то вы сегодня здесь, завтра нет, пропадете надолго, если не навсегда.

– Это да, это бывает у нашего брата художника. Страсть одна уводит от другой, а прежняя не отпускает, обратно тянет. Так и живем. А теперь вот, думаю, может по-другому как-то надо, всю жизнь так ведь не получится.

– Так вы хотите изменить свою жизнь?

– Да вот что б не сгоряча все было б, а как-то спокойней надо б устроиться. Нет, я художник, есть и останусь им. Отбери у меня все – угольком буду рисовать на стене, веточкой на песке, кровью даже своей. Но ведь вовсе незачем одним этим жить. Так и сгореть легко, если торопиться и другого не видеть, кроме того, что для холста годится. Зябко и неуютно стало мне одному по вечерам. Раньше друзья и вино помогали, а теперь – все это постылым стало, пресытился.

– Да вы не в депрессии ли чаем?

– Уж не знаю, болезнь это или существует другой термин какой… Но пока работаю, в этом смысле не болен. Кисти-то, слава Ильичу, не просыхают. Труд помогает. А вот в остальном…

– Но если не болезнь, так может быть… иное что-нибудь, уж не любовь ли какая? – осмелилась спросить Софи.

– Любовь… Это ведь, Софья Александровна… Это… Нашему брату лучше избегать даже думать о подобном. Даже если она и витает и над тобой, и внутри тебя. Самому себе не скажу всей этой правды. А ежели признаться, решиться на это, то что же потом, как жить с этим признанием, ведь все валиться из рук будет, и кисти в том числе. Я уж лучше так… Чуть взгрустнется, кольнет, бегом к холстам. Забыть, забыться.

– А, так вы… Все же влюблены, не иначе. Что ж вам мешает…

– Мешает? Можно ли реку рекой назвать, когда берег всего один? Не мешает, а не хватает. Да уж коли нет реки, ногами пойдем, что ж остается нашему брату. Простите, вздору я нанес всякого, смешно, наверно, – смутился Адольф Ильич. – Это слова пустые. Ничего, справимся. Лучше теперь о себе скажите что-нибудь. Давно не виделись. Счастливы ли нынче? Вы ведь не то, что я, за вами вон сколько поклонников-ухажеров, скучать вам не дают. А может скоро выйдете замуж, и захлопнется дверь сюда в вашу гостиную. Не до художников с поэтами будет.

– Да будете ли вспоминать-то тогда, или не заметите даже, если я за кого вдруг выйду и исчезну из вашего поля зрения? – с грустной иронией спросила она, не замечая, что опять рискует из-за своей ненужной игры, из-за того, что избегает прямоты.