– Простите, я не совсем понимаю… Если вы хотите электрическим током или как-то так, то я… я думаю, лучше не стоит… Меня во всяком случае… Вы там что-то насчет ритмических танцев вначале упомянули, я, возможно, готов обдумать, хотя и это… надо ли оно. Я, кажется, вполне уже здоров.

– Ну, батенька, уж сразу-таки электричеством. Зачем же это. Мы ведь современные люди с вами. Существуют и другие методики. Хотя, допускаю, возможности электричества не до конца изучены в нашей науке. Неплохо было бы действительно… Ладно, об этом как-нибудь в другой раз. Мы даже вместе можем подумать… Итак, давайте начнем с простого. Скажите-ка, уважаемый, сколько пальчиков вы видите, – Вениамин Дормидонтович показал три пальца – они чуть дрожали.

– Извольте, три.

– А уверены ли вы, гляньте-ка повнимательней.

– Сомнений нет – три пальца.

– Придется дать еще одну, третью возможность – Ленин всегда третьего искал для бесед, любил троицу. Итак, милостивый государь, напрягите все свое внимание и ответьте честно на вопрос, сколько пальчиков ваш покорный слуга вам дарит на обозрение?

– Я не знаю, должен ли я что-то иное сказать, но, как это ни странно, простите, вижу все те же три пальца. Со мной, значит, не все в порядке, если это не так?

– Прошу не принимать близко к сердцу. Дело в том, что вы правы, и я вас с этим поздравляю. Ну что ж, недурно. Идем дальше. А теперь, сударь, извольте принять от меня вот эту вот тоненькую ниточку. Будьте любезны, возьмите ее, – сказал доктор, и протянул руку в соответствующей позе.

Большим и указательным пальцами он действительно как будто держал нить, даже тихонько поболтал ею в воздухе. Однако, как Мишель не присматривался, никакой нити он не мог увидеть. Было совершенно очевидно, что брать было нечего. Как чуть позже подтвердил доктор, нити действительно не было.

– Ну что ж, – потирая руки продолжил Вениамин Дормидонтович, блеснув огоньком азарта, – все не так плохо, как хотелось бы. А теперь хватит школьничать, настоящим делом займемся и придвинемся еще ближе к нашим баранам. Итак, два полушария мозга нашего – одно горит-искрится, другое – аж побледнело от неподвижности и ленности своей. Одно в полете, того гляди в облако угодит, другое почивает, распластавшись на лужочке под яблонькой. А давайте-ка тряхнем эту яблоньку, чтоб яблочки этого с ленцой да и раз – по темечку, пусть-ка вскочет да побежит, может и подпрыгнет да и полетит братца искать, сам свои крылышки встряхнет-расправит, а то залежался ты, брат.

Мишель пытался собрать всех в кучу – ласточек, сестричек, братцев, баранов, яблочки, балерин, полушария мозга, и ему вдруг вместо всего этого винегрета мучительно захотелось просто чуть прохладных рук Тасеньки, которые могли бы сделать чудеса, возложи она свои длани на его голову, и не понадобились бы никакие гидропроцедуры, медитации и ритмические танцы. Только бы выйти из этого заведения. Тут же, кольнув болью и грустью, в его сознании промелькнул и образ Софи. Он был как бы вдали, в стороне. Мишель смутно помнил, что скандалил в ее доме, оскорбил как-то глупо, испытав приступ ревности, но не мог собрать все в единое, что произошло и как, вспоминая инцидент весьма расплывчато. Видно все теперь, отказали от дому навсегда, – с грустью думал он и чуть не заснул. Доктор между тем продолжал: