– Зовите просто Софи. Хотя я Софья Александровна. Но все меня зовут так, вот и Мишель тоже…

– А я просто Тася, – весело ответила девушка.

Петр Саввович остолбенел, услышав кто есть кто, с кем имеет дело. Как только он начал осознавать, насколько влип с этим затянувшимся заблуждением, схватился сначала за голову, затем за сердце и зашатался на своем месте. Держа руку на сердце и охая, он то и дело поворачивал механически голову от одной к другой гостье и вдруг, повернувшись к дверям, заорал на весь дом:

– Убью, скотина! Убью! Ананька, плут! Где ты? Убью, слышь, свинья?

– Так точно, ваше превосходительство, – ответил Ананий, появившись в дверях, – убьете.

– Уметывайся покамест, что б я рожу твою не видел, потом с тобой разбираться буду, – погрозил кулаком Петр Саввович, затем всхлипнул и вдруг сделался тихим, грустным и кротким. Ни с того, ни с сего он поочередно и как-то глупо стал кланяться то той, то другой гостье, запутавшись совершенно, как с кем себя вести.

– Простите, барышни, я ведь… Ведь вы в моем понимании как бы… Не того… А напротив – этого… Как тут сомнениям не возродиться, не втесниться в душу? Куда ж теперича после казуса энтого… Так-то вот с кондачка бывает. Водевильно, однако, решительно водевильно – признаюсь и каюсь.

Девушки же между тем весело переглядывались друг с другом, пожимали плечами, расширяли свои глаза и делали лица недоуменными. Наконец, Петр Саввович осознал, что без покаяний и просьб о пощаде тут не обойтись. Чуть поразмыслив и сообразив, у кого нужно просить прощения, он повернул все свое внимание на светленькую девушку Тасю, которую давеча принимал за лютого врага. И тут вдруг вместо лица барышни ему померещилось суровая физиономия Ивана Федосеивича, ее дяди, тем более какое-то еле уловимое сходство было – как не быть. Поняв и осознав произошедшую катастрофу теперь уж совсем до конца, до донышка, папенька Мишеля с воплем рухнул на пол и принялся лобызать носки ботинок Таси.

– Прости, матушка, ради Ленина и всех его святых соратников, прости и не гневайся! Не сказывай дядюшке своему, Ивану Федосеичу, про то, как я, голова неразумная, того… Видишь, казнюсь я, казнюсь. Оно, я знаю, преступленье… Во всякое время за это могли бы – чик и все. Но будемте современными и цивильными, не опустимся до всех этих мер варварских, древних, забытых обычаев… Я ведь для него, родимого… Ради Мишеля… тьфу ты, Мишеньки моего. Не бросай ты его, матушка, ради святых партийных угодников, порадей, благодетель наша, за него слабого. Да и меня, старичка, не прокляни, не дай испить горечи незаслуженной. Дядечке своему порекомендуй, похвали ласковым словцом старичка безвинного… По самый гроб звездиться за тебя, матушка, буду.