Стамбул за окном разворачивался, как свиток. Узкие улочки с лавками, перетекающие в широкие проспекты с трамваями. Минареты мечетей — тонкие, острые, как иглы, — поднимались над крышами. Базары, кофейни на каждом углу, рыбаки на мосту через Золотой Рог. Запах жареной рыбы с набережной, крики чаек, гудки паромов. Город, в котором Европа и Азия не просто соседствовали — они переплетались, как нити в ковре. А Босфор лежал между берегами — синий, блестящий, равнодушный ко всем империям, которые поднимались и падали на его берегах.

Гостиница оказалась небольшой, но чистой и удобной — в европейском квартале Бейоглу, на тихой улочке в двух шагах от Истикляль. Мы оставили вещи, я принял душ и переоделся. Встреча с Февзи-беем была назначена на шесть вечера, и до неё оставалось несколько часов.

— Никос, — сказал я, спустившись в холл. — Прежде чем мы поедем к Февзи-бею, я хотел бы увидеть табакерку.

Грек кивнул — он ждал этой просьбы.

— Конечно, дорогой друг. Она в банке, в ячейке. Отсюда всего десять минут езды.

Банк занимал солидное здание в деловом квартале Шишли, с мраморным фасадом и охраной у входа. Впрочем, формальности здесь были вполне европейские — тщательная проверка документов, спуск в хранилище, строгое следование регламентам.

Никос открыл ячейку и достал чёрный кейс с кодовым замком, затем набрал комбинацию, и поднял крышку.

Табакерка Ибрагим-паши лежала в углублении из тёмного бархата.

Я замер.

Маленькая, она легко умещалась на мужской ладони. Работа тонкая, изящная. Золото, покрытое перегородчатой эмалью: бирюзовый, рубиновый, изумрудный — цвета османского дворца, цвета Босфора на закате. Крышка была инкрустирована рубинами и мелкими бриллиантами в геометрическом узоре — звёзды, полумесяцы, переплетённые арабески. На дне — клеймо мастера и надпись арабской вязью, вытравленная в золоте.

Пять веков. Эта вещь помнила руки великого визиря Сулеймана Великолепного. Помнила дворцовые интриги, казни, триумфы, закаты над Константинополем. Пережила падение империи, войны, свержения династий — и лежала здесь, в стамбульском банковском хранилище, такая же яркая, как в день создания.

Я был ювелиром полтора века. Я держал в руках работы Бенвенуто Челлини, императорские регалии, камни, которым тысячи лет. Но эта табакерка заставила меня задержать дыхание. Не потому что она была дорогой, а потому что она была живой. Каждый предмет такого возраста несёт на себе отпечаток всех, кто его касался. Эмаль хранила тепло пяти столетий.

— Подлинность? — спросил я, не отрывая взгляда от табакерки. Хотя я и так чувствовал, что она была настоящей.