Ахмет Февзи-бей ждал на террасе.

Он оказался мужчиной лет семидесяти, но выглядел моложе — сухощавый, подтянутый, с аккуратной седой бородкой и живыми тёмными глазами, в которых дипломатическая выдержка уживалась с мальчишеским любопытством. Одет он был в светлый европейский костюм, но на ногах носил мягкие турецкие домашние туфли. На безымянном пальце правой руки красовался перстень с крупным рубином старинной работы.

— Александр Васильевич Фаберже! — он поднялся и поклонился — учтиво, с достоинством, как кланяются люди, для которых вежливость — не ритуал, а часть натуры. — Для меня огромная честь принимать в своём доме представителя столь прославленной династии!

Говорил он по-русски — с заметным акцентом, но бегло. Бывший дипломат при турецком посольстве — несколько лет в России оставляют след и в языке, и в душе.

— Для меня не меньшая честь быть принятым в вашем доме, почтенный, Ахмет-бей, — ответил я, пожимая протянутую руку. — Благодарю за гостеприимство.

Никоса он приветствовал как старого друга — обнял, похлопал по плечу, спросил о семье. Грек расцвёл.

— Прошу, садитесь, — Февзи-бей указал на кресла, расставленные вокруг низкого столика на террасе. — Вы проделали долгий путь. Сначала — отдых, а потом всё остальное.

Я понимал, что «сначала отдых» означало: никаких разговоров о деле, пока хозяин не решит, что пора. Восточное гостеприимство — ритуал, который нельзя ускорить, не оскорбив хозяина. В Петербурге я перешёл бы к делу за пять минут. Здесь — за час, если повезёт.

Впрочем, полтора века учат терпению. А терраса с видом на Босфор — не худшее место, чтобы его практиковать.

Слуга принёс чай — в маленьких стеклянных стаканчиках, по форме напоминающих тюльпан. Чай был крепкий, красноватый, с тонким ароматом бергамота. Рядом поставили свежесваренный кофе по-турецки в медных джезвах: густой, чёрный, с кардамоном. На медном подносе с гравировкой лежали, казалось, все виды лукума, баклава с фисташками, засахаренные лимонные дольки.

— Вы впервые в Стамбуле? — спросил Февзи-бей, протягивая мне стаканчик.

— Впервые в этой жизни, — ответил я.

Февзи-бей рассмеялся, приняв мои слова за шутку. Если бы он знал…

Разговор полился — неторопливый, обволакивающий, как стамбульский вечерний воздух. Февзи-бей расспрашивал о Петербурге, о нашей семье, о работе. О конкурсе он тоже знал — осведомлённость бывшего дипломата оказалась на уровне допенсионной.

— Я однажды имел счастье видеть пасхальное яйцо Фаберже в коллекции одного лондонского знакомого, — произнёс он, покачивая стаканчик с чаем. — Не мог оторвать глаз. Совершенство формы и духа. Сочетание, которое удаётся лишь величайшим мастерам.