— Благодарю, Ахмет-бей. Ваша вилла, позвольте заметить, производит не меньшее впечатление. Этот сад — произведение искусства.

— О, сад — заслуга моей покойной жены, — Февзи-бей улыбнулся с той мягкой грустью, которая бывает у людей, научившихся жить с потерей. — Она сажала каждый куст своими руками. Я лишь почитаю её память…

Мы говорили о Стамбуле, об истории, о ювелирном деле, об османской традиции обработки камней. Февзи-бей оказался блестящим собеседником — эрудированным, остроумным, с безупречными манерами старой дипломатической школы. Человек, с которым можно было бы проговорить всю ночь и не заметить рассвета.

Но я ждал.

Наконец, после второй чашки чая и третьего куска баклавы, Февзи-бей поставил стаканчик на поднос и улыбнулся.

— Что ж, дорогой гость. Полагаю, пришло время показать друг другу наши сокровища. Иначе мы рискуем заговориться до полуночи.

Я кивнул Никосу. Грек поставил на стол кейс, набрал код и поднял крышку.

Табакерка Ибрагим-паши засияла в свете фонарей — золото, бирюза, рубины. Эмаль переливалась в цветных пятнах, которые бросали на стол медные фонари, и казалось, что вещь создана специально для этого момента — для возвращения домой, на берег Босфора, под турецкое небо.

Февзи-бей замер. Потом медленно, как человек, совершающий обряд, надел белые хлопковые перчатки. Для коллекционера прикосновение к антиквариату голыми руками было бы святотатством.

Он бережно взял табакерку. Руки турка чуть дрожали — и это была не старческая немощь, а волнение. Чистое, почти детское волнение человека, который двадцать лет шёл к этому мгновению.

Он поворачивал вещицу медленно, осматривая каждую деталь. Эмаль, инкрустация, клеймо мастера. Прочитал надпись на дне — шёпотом, по-турецки, почти про себя.

Потом поднял на нас глаза — и в них блестели застывшие слёзы.

— Двадцать лет, — тихо произнёс он. — Я искал её двадцать лет. Табакерка Ибрагим-паши… Наши предки служили при дворе, Александр Васильевич. Эта вещь принадлежала моему роду. Её увезли в Европу столетия назад… и вот она вернулась.

Момент был почти священным. Я молчал. Никос тоже. Даже слуга, стоявший поодаль, казалось, перестал дышать.

Февзи-бей бережно поставил табакерку на стол, снял перчатки и кивнул слуге. Тот исчез и через минуту вернулся со шкатулкой.

Шкатулка сама по себе была произведением искусства — резной палисандр, инкрустированный перламутром и серебром. Османская работа, старая, но в безупречном состоянии.

Февзи-бей подал её мне обеими руками.

— Ваша очередь, дорогой гость.

Я взял шкатулку. Тяжёлая — палисандр всегда тяжёл. Щёлкнул замочком, и крышка поднялась.