— Якутские алмазы — лучшие в мире. — Гольдберг развёл руками с видом человека, произносящего очевидное. — Впрочем, вы и без меня это знаете, почтенный Грандмастер.
Он принёс лоток. Бриллианты лежали на чёрном бархате — и при свете магазина играли так, что хотелось прищуриться. Отец надел лупу.
Чистота была отменная. Огранка — тоже.
— Огранку мы делаем сами, — сказал Гольдберг. — В собственной мастерской при магазине. Наши огранщики сертифицированы Департаментом и Гильдией, можете об этом не беспокоиться.
— Это хорошо, — заметил я. — Меньше доработки нашим мастерам.
Отец не отрывался от лупы. Наконец, он поднял голову.
— Беру.
Мы вышли под холодное зимнее небо, которое, казалось, снова никак не могло решить — облака это или уже снег.
— Ещё одна остановка, — сказал отец.
Я посмотрел на список. Последний пункт — жемчуг. Центральный символ всей работы.
«Афродита» стояла на углу — элегантный фасад, витрина с ожерельями на бархатных подушках. Белый, розовый, чёрный жемчуг; крупные жемчужины на подставках под направленным светом. Золотые буквы вывески и барельеф богини красоты над входом.
— Последний магазин, — сказал отец. — Нужна жемчужина для пасти дракона. И она должна быть особенной.
Штиль открыл дверь и пропустил нас вперёд.
Внутри пахло морской солью — ненавязчиво, как воспоминание о море, а не как попытка его изобразить. Стены цвета морской волны, витрины-раковины из стекла и перламутра. Свет был приглушённый — жемчуг мерцал в полутьме, как будто сам себя освещал. А в центре зала стоял большой аквариум с тропическими рыбами: огненные, синие, полосатые — плавали медленно, будто и не рыбы вовсе, а украшения.
Мы прошли дальше, к витринам.
И когда нам показалось, что кроме нас, в зале больше никого не было, из-за угла на нас вылетел человек.
Глава 4
Столкновение было почти физическим. Я машинально выставил руку и успел придержать незнакомца за локоть — иначе он бы уронил кожаный футляр, который прижимал к груди, как младенца.
— Прошу прощения, я…
Человек поднял голову, и слова застряли у него в горле.
Николай Евгеньевич Бертельс. Собственной персоной. Мы не виделись с того дня, когда комиссия объявила финалистов. Тогда он выглядел бледным и раздавленным. Сейчас — совсем другое дело.
Бертельс был свеж, подтянут, даже немного зарумянился — словно провёл выходные на берегу моря, а не в мастерской. Дорогой костюм тёмно-серого сукна, шёлковый галстук с неброским узором, запонки с мелкими сапфирами — всё безупречно, всё кричало об уверенности. Глаза блестели той особенной искрой, которая появляется у человека, когда он знает что-то, чего не знаете вы.