Василий лично наносил артефактную вязь на чешуйки. Каждая чешуйка — маленький артефакт, который должен был работать в унисоне с остальными двумя тысячами. Малейшая ошибка — и контуры расползутся. Одна фальшивая нота в хоре из двух тысяч голосов — и гармония рухнет.

Первая вязь. Я стоял рядом — и видел, как отец берёт штихель. Руки чуть дрожали — от волнения, не от усталости. Кончик инструмента коснулся серебряной пластинки. Линия ложилась — тонкая, точная, безупречная. Поворот. Ещё линия. Замыкание контура. Штихель оторвался от металла.

Готово. Первый контур. Первая нота в симфонии из двух тысяч.

— Работает, — тихо произнёс отец, проверив контур сенсорным контактом. — Чисто.

И новый конвейер запустился. Цифры ползли вверх. Тысяча пятьсот чешуек с контурами. Тысяча шестьсот. Тысяча семьсот. Тысяча восемьсот.

И посреди этого потока — один момент, который стоил всех остальных.

Жемчужина.

Я достал из сейфа палисандровую шкатулку Февзи-бея. На чёрном бархате сияли двадцать миллиметров лунного света. Камень, проделавший путь из Бахрейна в Стамбул, из Стамбула — в Петербург.

Отец стоял рядом. Долгое время мы просто молча смотрели на жемчужину. Потом Василий осторожно взял её пинцетом.

Дракон ждал. Золотая пасть раскрыта на вершине яйца — пустая, терпеливая. Всё это время она ждала свою добычу. И вот момент настал.

Василий поднёс жемчужину к пасти, примерил. И осторожно вложил её меж золотых клыков — точно, мягко, как кладут последний фрагмент мозаики. Закрепка здесь была ободковая, золотой лепесток почти ласково обнял сокровище.

Жемчужина лежала в пасти дракона и словно светилась изнутри тем самым глубинным, мерцающим, лунным светом, который делал природный морской жемчуг неповторимым.

Мы стояли и смотрели. Двое Фаберже — отец и сын, Грандмастер и его наследник. Перед нами был настоящий шедевр, в котором соединились полтора века опыта и полвека мастерства. Мой замысел — его руки. Мои знания — его талант. Две жизни, два поколения, одно дело.

Ни он, ни я не произнесли ни слова. Да и не нужно было. Некоторые моменты говорят сами за себя.

Облака-основание были готовы ещё раньше: белый нефрит с серебристыми прожилками — те самые, которые я одобрил ещё в «Сибирских камнях». Прожилки стали частью замысла — как китайский мастер шестнадцатого века, чью работу я видел в Эрмитаже, превратил особенности камня в ветвь дерева. Золотые и серебряные завитки обрамляли облака — стилизованные спирали, переходящие друг в друга, создающие ощущение движения. А в самом низу — постамент из палисандра — элегантный, строгий, как рама для картины.