— Хорошо. Растущий темп — это сейчас лучшая новость.

— И ещё. По параллельной регистрации в Москве. От Корытина пришло уведомление: реестр Минсельхоза РСФСР наш номер зарегистрировал двадцатого декабря, параллельная страховка работает. Будут вопросы из прокуратуры области — у нас прямой ход к Корытину через эту регистрацию.

— Вот это и есть моя вторая страховка. Спасибо, Артур.

— По двадцать пятому. На голосовании я буду у нашего участка с восьми; Лёху беру с собой по технике — на участке обкомовский громкоговоритель, он его перепроверит. Бэлу не беру, она с Катей будет дома.

— Договорились. Лёху бери — без него обкомовский громкоговоритель к полудню захрипит.

Артур ушёл.

К двум подошёл Кузьмич — без записи, по двору; зашёл в кабинет, постоял у двери, не садясь.

— Палваслич. Письмо твоё в редакции прошло?

— Прошло, Кузьмич. Без единой правки.

— Без правок — это по-твоему. Значит, завтра в газете прочитаем тебя живьём.

— Завтра и прочитаешь. Первым делом.

Он вышел. Кузьмич у меня в эти дни в правлении часто проходил мимо, не заговаривая; одной фразой обмолвится — и дальше. Январь у него шёл свой; я этому ритму не мешал.

К трём я вышел из правления на ферму. Шёл медленно; снег днём подтаял, ноги тонули в каше под ногами. На ферме Семёныч у телятника, в ватнике, с фонарём (был сумерек; январь зимний день короткий). Я постоял с ним пять минут — по той самой тёлке, которая родилась тринадцатого утром у Сергеевны. Тёлка живая; кормилась хорошо; Семёныч за неё спокоен. Это была у меня в этот день рабочая короткая обходная остановка; я её делал для проверки своего настроения. На ферме у меня настроение всегда выравнивалось.

К шести я был дома. Валентина встретила.

— Паш.

— Да.

— Готово?

— Готово. Завтра в районе все читают.

— Дай прочитать.

Я подал ей экземпляр-копию. Валентина села за кухонный стол; включила лампу над столом; прочитала, не прерываясь. Семь минут. Я в это время пил чай; смотрел в окно.

К концу она положила лист, посмотрела на меня.

— Опубликуй.

— Уже. Сегодня сдал в «Зарю», выйдет двадцать третьего.

— Тогда хорошо. — И больше она ничего не прибавила.

Она встала, налила мне ещё чая. Сахарницу пододвинула. Не комментировала; не правила; не задавала вопросов. У Валентины это и был — главный отзыв. Прочла, положила лист, сказала«опубликуй» . Не больше.

Я подумал о другом. У меня к Валентине за свои годы здесь в этом теле выработалась своя дисциплина по тем моментам, когда она читает мою бумагу. Если она правит — это значит, я где-то в форме недоработал, и она это видит как учительница русского языка. Если она не правит — это значит, форма ровная. Если она читает молча и кладёт лист обратно, не задерживая на нём руки — это значит, бумага по существу прошла её внутреннюю проверку. Сегодня прошла.