Это для меня было больше, чем мнение редактора Кубарева, и больше, чем мнение Зинаиды по запятой. Зинаида у меня в правлении была главным бухгалтером; Кубарев — главным редактором района; Валентина была дома, на кухне, с чашкой чая. У каждого был свой статус и свой вес. Сегодня вечером Валентина у меня на кухне свой вес поставила на «опубликуй», и я этот вес слышал.

Катя зашла из своей комнаты на минуту; взяла со стола стакан с компотом, поздоровалась со мной кивком и ушла обратно к себе — у неё на завтра контрольная по физике, она готовилась.

К семи тридцати я снова сидел за столом. Валентина мыла посуду. Из коридора доносилось, как Катя у себя в комнате что-то перечитывала вслух, по учебнику; голос у неё в шестнадцать лет был спокойный, не визгливый, не громкий. Я её слышал, но не разбирал слов.

— Паш, Серёга завтра в Курск едет?

— Утром, на первом автобусе.

— Кать с ним до Сухорукова прокатится, до автобуса проводит. Я дала ей рубль на дорогу и рубль на буфет.

— Правильно дала. Пусть едет.

— Это ничего, что я тебе про рубли говорю сейчас — посреди твоих газет и прокуратур? Не мелко?

— Не мелко, Валя. Это как раз то, на чём все газеты и держатся.

Валентина закрыла кран. Стояла спиной ко мне. Я её спину знал; по тому, как она стояла, я различал её настроения. Сегодня вечером у неё в спине было без отклонения — без напряжения. Это был хороший признак.

К восьми позвонил Дымов.

— Павел Васильевич. Письмо Ваше я прочёл — сегодня в обед, через Лиду в редакции. Сильно. По существу сильно, по регламенту уверенно, без партийной риторики — как Вы и хотели. Это для Вас по округу крупная карта в копилку.

— Спасибо, Алексей Петрович. Я её туда и клал — как карту.

— И ещё. Письмо Семихина вышло вчера, в прокуратуру области поступило сегодня в одиннадцать сорок. Прокурор примет к производству дня через четыре; следствие может открыться к понедельнику, к двадцать шестому. Это Вам к сведению.

Я подождал секунду.

— К сведению принял. Двадцать шестое я держу.

— Держите. И вот что напоследок. Сегодня в районе вышли два письма: Ваше — в «Зарю», его — в прокуратуру. Аудитория и сила у них разные. Ваше прочтут двенадцать тысяч человек, его — трое. Через четыре дня и посмотрим, какое сильнее.

— На эти четыре дня я и считаю, Алексей Петрович.

В трубке щёлкнуло.

Положил трубку на рычаг. Сел глубже.

Две бумаги в районной почте сегодня же. Одна — моя, на двенадцать тысяч читателей, в номер двадцать третьего января. Другая — Семихинская, на трёх читателей, в прокуратуре области, через четыре дня в работу. Каждая шла по своей линии.