Семёныч встал, пошёл к выходу. У него походка с лета стала тише, не от возраста, а от рабочего ритма; в августе он на ферме почти месяц сидел в углу при дойке, дожидаясь, когда Антонина или Бэла спросят про что-то ветеринарное, и за этот месяц он привык не шуметь подошвами.

Я остался один в коридоре. Лампа в кабинете за моей спиной всё ещё горела. Тётя Вера давно ушла. Светилось правление только у Зинаиды Фёдоровны — она тоже была на месте; у неё перепечатка под копирку.

«Берёза сохнет с июня». Это означало, что Кузьмич её увидел и понял раньше, чем сказал. У Кузьмича на четырнадцатом поле две берёзы: одна, которую он спилил в восьмидесятом году, и пенёк от неё. И вторая, на дальней меже, которая стояла с моей просьбы для тени тракторам. Эту вторую он каждый раз перед уходом с поля обходил.

Если она сохнет, это в речь не положено. Это положено в блокнот. В свою страницу.

Я вернулся в кабинет. Открыл свой рабочий, не речевой. Записал на новой странице:

Берёза. Дальняя межа. Сохнет с июня. Кузьмич знает.

Закрыл.

Домой я пришёл в семь.

Валентина на кухне, без сковороды. У плиты вместо ужина стояла кастрюля с супом, остывшим; на столе её стопка тетрадей. Сегодня шестой «Б», изложение по русскому. Красная ручка лежала колпачком к окну. Школа на сегодня закрыта.

— Картошку доедим завтра, — сказала Валентина, не оборачиваясь. — Сегодня — суп. Сел.

Я сел.

Суп был куриный. С лапшой. Запах домашний. Я съел не быстро. Не из голода, а из домашнего ритма, который у нас с Валентиной за двадцать четыре года стал отдельной формой разговора.

После супа — чай.

— Паш.

— М.

— Ты речь сегодня переписал?

— Большую часть.

— Прочитаешь?

Я подумал.

С Валентиной я свои публичные речи читал второй раз в жизни. Первый в восемьдесят третьем, перед январской церемонией ордена. Тогда она слушала. Потом сказала: «У тебя всё в речи есть. Кроме тебя. Перепиши».

Я перепишу, она знала это про меня. Я не публичный говорун; я не оратор. Я считающий председатель, и моя речь в основном цифры. Цифры читать вслух жене за столом было неловко. Но Валентина просила.

— Прочитаю. Только цифры пропускаю. Цифры тебе не для слуха.

— Цифры пропускай.

Я взял папку. Открыл.

Читал тихо, не на полный голос; так, как читают за столом на двоих. Открытое дно. Один слой. Где мы сейчас. Откуда пришли. Как считаем. Сеть. Закрытие пока пустое.

В четвёртом блоке Валентина подняла глаза.

— «Каждый — у себя сам».

— Артуровская.

— Хорошая.

Я согласился. Дочитал до пустого финала. Поставил папку на стол.

— Закрытие переписываю утром.

— Хорошо.

Сидели минуту.