— Это формально или Вы так чувствуете?

— Рабочая оценка. Чувств тут нет. У меня в кабинете правления один телефон и одна секретарша. У Зинаиды Фёдоровны двое подчинённых. Я не могу обслужить десять колхозов из «Рассвета». Могу обслужить пять. Математика.

Он посмотрел на меня — не дольше обычного.

— Спасибо, Павел Васильевич.

Записал.

В кабинете была минута тишины. Не неловкой; рабочей. Тимофеев читал последнюю строку своих записей; я смотрел на корешок «Сельской жизни» на его столе.

— У меня всё, — сказал он наконец. — Я думал, разговор займёт час. Обошлись сорока минутами.

— Три точных вопроса часа и не требуют. Сорок минут — это не «отняли», Алексей Михайлович.

— Павел Васильевич. Скажу Вам напоследок одно. Я в обкоме третью неделю, с опытом «Рассвета» только начинаю работать — и в первый квартал резких движений делать не стану. Будут вопросы — задам в рабочем порядке, без спешки.

— Понял Вас. Резкие движения я и сам не люблю — ни у себя, ни у других.

— И ещё. — Он чуть подался вперёд. — Я знаю про линию контроля у Алексея Ивановича. Я её не курирую. Если будут вопросы оттуда, это не ко мне, это к Валерию Ивановичу напрямую. Я Вам это говорю не для того, чтобы Вы туда обращались. Я говорю, чтобы Вы понимали: я в этой части не игрок.

Я смотрел.

Неожиданно. Не по содержанию: содержание я предполагал. По формату; по тому, что Тимофеев сказал это вслух на первой встрече, без посредников, без чая, без причины. Он мне передавал ровно одну вещь: «я не Семихин и не Стрельников; я отдельно». Эту вещь он передавал на этой неделе только мне; больше никому в области она нужна не была.

— Я услышал, Алексей Михайлович. И — спасибо, что сказали это вслух. Вслух такие вещи говорят редко.

— Тогда до следующей встречи. Заранее планировать её не стану: будет повод — позвоню сам.

— Буду ждать повода.

Он встал. Я встал. Рукопожатие то же, что в начале, ровное.

Я вышел.

В коридоре остановился на полсекунды, посмотрел в окно на свою УАЗку у тыла парковки. Толик курил у машины, рукав в карман, кепка набок.

И в этот момент в коридоре в дальнем конце открылась дверь.

Из неё вышел Семихин.

Не один. С двумя людьми; одного я узнал, наш областной прокурорский, фамилия Иванов, я с ним пересекался по делу Артура в восемьдесят четвёртом, мельком. Второго не знал. Семихин держал в руке тонкую папку, не оборачиваясь, разговаривал с прокурорским; шёл в мою сторону. Он меня не сразу увидел.

Я не отвернулся.

В трёх шагах от меня он поднял глаза. На секунду мускул лица не дрогнул. Потом он коротко улыбнулся.

— Павел Васильевич! — Семихин остановился в трёх шагах, и улыбка пришла на лицо чуть позже слов, будто он доставал её из кармана. — Какая встреча. У Алексея Михайловича были, гляжу?