Шёл через центр села к четырнадцатому полю. Дорогу знал на ощупь; в октябре в Курской области темнело к семи, к полседьмого уже стояли мягкие сумерки, и я по ним угадывал свои повороты.

К меже подошёл в полседьмого.

Кузьмич сидел на бревне у самой канавы. Один. Берёзы на дальней меже не было.

Я подошёл, сел рядом. Бревно недавно положенное, ещё пахло свежим сосновым срезом; видно, Андрей с Семёнычем кинули на пути отступления, чтобы Кузьмичу было где сидеть.

— Кузьмич.

— Палваслич.

Постояли минуту в тишине.

На дальнем углу поля, где шесть лет стояла берёза, лежала теперь куча: сухие ветки и ствол, тонкий, седой, распиленный на три куска. У комеля земля была свежая, уверенная — Кузьмич сам разровнял её лопатой после работы. Привычку эту он выработал лет тридцать назад: ровнять землю после спиленного дерева у него называлось «не оставлять рану открытой».

— Долго пилили?

— Часа четыре. Семёныч ножовкой, Андрей топором. Я больше стоял рядом. — Он усмехнулся в сторону, невесело. — Сажал я её один, в восьмидесятом. А валить — вон сколько народу понадобилось. Так оно всегда: посадить легче, чем свести.

— Куда теперь денешь?

— Ветки потоньше — Тамаре на печь. Что потолще — в правление, тебе на растопку зимой. А ствол сухой, на доску не пойдёт. Пущу на колья — забор у второго магазина подправить.

— Дельно.

— Дерево и сухое в дело идёт, если с умом. — Он повернулся ко мне. — А ты чего пришёл-то, Палваслич? Не берёзу же мою оплакивать. По лицу вижу — из Курска что-то привёз.

— Привёз. Тимофеева сегодня видел.

— И каков он вблизи?

— Считающий.

Кузьмич повернул голову на полпальца — не больше.

— Я тебе это вчера и говорил. И что — сидит уже в кабинете один?

— Один, с понедельника. А Семихин — на другой линии. С прокурорским.

Кузьмич уточнять не стал. Он знал, что это значит: его племянница в восемьдесят втором три месяца проработала секретарём у районного прокурора, и слово «прокурорский» в начальственной фразе он с тех пор понимал без перевода.

— Значит, так. — Он сжал кепку в руке. — У тебя в декабре артель. Документы где?

— Готовы. У Зинаиды лежат.

— Тогда декабрь — и ни месяцем позже. Бумага, которая ждёт, скисает, как молоко. Слышишь?

— Слышу. Не позже декабря.

Постояли.

— И ещё, Кузьмич. Сухоруков в ноябре на пенсию. Хочу съездить к нему в район — повидать, пока он ещё при должности.

— Съезди обязательно. — Он подумал. — И смородины прихвати, банки две, антониненой. Любовь Петровна, жена его, смородину уважает. Уважь старика на проводах.

— Возьму две банки.

Постояли.

Сумерки сгущались. У дальней линии забора уже плохо было видно. Кузьмич встал, не быстро, придерживая рукой колено; колено у него с лета болело сильнее, чем зимой, и я это знал отдельно.