— Был.

— Хорошее дело, хорошее. С новым человеком знакомиться надо, пока он в кабинете свежий. — Он повернулся вполоборота к своим двоим и дальше говорил уже для них, не для меня: — А у нас, товарищи, на новой должности дел невпроворот. Вот, идём с товарищем Ивановым в отдел — бумаги поднимать.

Я не уточнил, в какой отдел и какие бумаги.

— Удачи на новом месте, Алексей Иванович.

— Спасибо на добром слове. — Он улыбнулся ещё раз, и в этой улыбке добра было ровно на одно слово. — А Вы себя берегите, Павел Васильевич. Осень, дороги развезло. В такое время оступиться легко.

Часы у него на правой руке были те же. Ремешок коричневый. Он коротко махнул двоим («дальше») и они прошли мимо меня к лестнице. Семихин ещё раз обернулся, у самой лестницы, на меня. Не улыбкой. Прицельным взглядом. Я этот взгляд принял без отклонения, не отвечая; повернулся, пошёл в свою сторону.

В этот момент моя версия про Семихина из утра в УАЗике приобрела один конкретный факт: первый рабочий выход Семихина с прокурорским в первый же день моей встречи с Тимофеевым. Не совпадение. Сообщение: «я работаю».

Я спустился по лестнице.

К машине шёл медленно. Толик выкинул окурок, выпрямился. Я сел. Сказал: поехали.

К пяти мы возвращались в «Рассвет». По дороге Дымов не звонил; я этого ожидал. У Дымова по средам после обкомовского рабочего дня была процедура: час тишины. Я к этому привык за два года.

В правление приехал к шести десять. Лампа в моём кабинете не горела; Зинаида Фёдоровна уже ушла. На столе лежали два конверта: один из района (формальный), второй из Москвы, с обратным адресом Минсельхоза.

Я взял московский. Открыл.

Внутри официальное письмо за подписью замначальника управления; в нём короткая формула про «положительную оценку выступления товарища Дорохова Павла Васильевича на областном семинаре в Курской области 20 сентября 1986 года» и «предложение направить расширенные материалы по практике хозяйственного учёта для возможного использования в методических указаниях управления».

Ради этого и ехали Васин с Загорским.

Первое формальное движение Москвы по «Рассвету» за всю мою восьмилетнюю жизнь здесь.

Я письмо перечитал второй раз. На полях справа поставил маленькую точку, мой собственный знак, что письмо прочитано и принято. Положил в стол, в самостоятельную папку.

Тимофеев на встрече про это письмо не сказал. Возможно, не знал; возможно, знал. Дымов утром по телефону про него тоже не сказал. Москва написала напрямую, не через обком. Отдельная страница.

Я выключил лампу, которой не зажигал. Вышел.

На улицу.