К шести утра в окне стало серо. Москва ещё не светила; светилась за стеклом тонкая полоса московского пригорода: Сходня, Химки, окраинные станции, в которых я узнавал по очертаниям то, что помнил по прежней работе, и не узнавал тут же, потому что в восемьдесят шестом октябре эти окраины были другими, чем в той прежней памяти.

К шести двадцати я уже был в пальто, с маленьким чемоданом у ног. Чемодан тот же, что возил с собой к Корытину в апреле восемьдесят четвёртого, к Левину в августе восемьдесят пятого. В чемодане две папки: одна с расширенными материалами по «Рассвету» для Минсельхоза, по запросу московского письма; вторая с уставом «Рассвет-Плюса» и приложениями, для рабочей консультации с Корытиным. Папка по уставу копия; основной экземпляр у Зинаиды Фёдоровны.

Курский вокзал встретил привычным шумом. Носильщики, гудки, объявления по громкой связи о прибытии и отправлении. Я носильщика не брал; чемодан лёгкий, сам донесу.

Из метро вышел на «Чкаловской». До Орликова переулка десять минут пешком; в Минсельхозе у Корытина приём с десяти, я успевал даже на завтрак в министерскую столовую, если бы хотел. Не хотел; в чемодане лежал термос с чаем, который Валентина залила вчера вечером; этого мне хватало до встречи.

В Орликов вошёл к восьми пятнадцать. Здание знал; седьмой этаж, в правое крыло, через приёмную замначальника управления. Корытин на этом этаже сидел с июня; до этого его кабинет был на четвёртом, и я в апреле восемьдесят четвёртого ходил по другой лестнице. Сейчас лестница новая, лифт работал, пропускной режим стал жёстче; на входе у меня спросили паспорт и сверились со списком приглашённых.

Список приглашённых сегодня в управлении был. Моя фамилия в нём стояла; Корытин её внёс с прошлой среды, по моему звонку. Меня пропустили без задержки.

Корытин ждал в кабинете.

— Павел Васильевич. С прибытием.

— Алексей Павлович.

Рукопожатие у Корытина было то же, что в апреле восемьдесят четвёртого: спокойное, без давления, рука сухая. Он за полтора года при Горбачёве вернулся в активную позицию, но не в прежнюю; кабинет стал меньше, секретарша одна вместо двух, телефон на столе один вместо трёх. Сдержанная позиция, какую государство теперь давало вернувшимся; и Корытин её занимал спокойно, без обиды и без иллюзий.

Сели. Корытин за стол, я напротив. На столе у него лежала папка моих документов, та, что я ему присылал ещё в августе; рядом отдельный лист, новый, с его пометками.

— Кофе, чай?

— Чай.

Секретарша принесла. Чай в стакане с подстаканником; подстаканник простой, мельхиоровый, обычная министерская норма. Корытин это знал и поймал направление моего взгляда: коротко улыбнулся.