— Пап, я сегодня по телевизору видела — про закон. Это и про твою артель тоже?

— И про мою тоже, Кать.

— Значит, у тебя теперь в книгах будет своя строчка. — Она сказала это не в шутку, серьёзно, как говорила всё, что вычитывала. — Я бы такую строчку хотела.

— Тебе будет своя. Своя, не моя.

Она вернулась к книге. К шестнадцати с половиной лет у Кати на крупные события выработалась манера короткого вопроса — но за вопросом теперь стояла мысль, и мысль эта с каждым годом была длиннее самого вопроса.

Я сел.

— Паш. — Валентина поставила передо мной тарелку: картошка с курицей, хлеб, чай. Села напротив. — А ведь дождались.

Я подумал секунду. В августе мы с ней говорили, что «началось»; в октябре — что «дальше будет тише»; теперь она сказала «дождались». Одна и та же тема, разными словами — и каждое слово было правильным по своему месяцу.

— Дождались, Валь. А теперь только всё и начинается.

— Знаю. — Она не стала уточнять.

После ужина Катя ушла к себе. Я подсел к Валентине у плиты. Она вытирала руки полотенцем; полотенце было синее, в клеточку, домашнее.

— В декабре уеду в район на два-три дня. На регистрацию.

— Одного я тебя туда не пущу. — Это было не вопросом.

— Одного и не еду. Кузьмич со мной.

— Кузьмич? — Она чуть удивилась, и удивление тут же прошло. — А ведь верно. С Кузьмичом — верно. Он сам напросился?

— Сам. Я и слова сказать не успел.

— Тогда совсем хорошо. — Она помолчала, потом добавила то, без чего не обходился ни один мой зимний отъезд: — Шарф возьми. В районе на ветру без шарфа в декабре и тебе несладко.

— Возьму шарф. Как всегда.

К десяти я выключил верхний свет; мы пошли в спальную. Катя в своей комнате уже погасила. У Артура и Бэлы через двор горело окно: поздний ужин, как всегда. У Кузьмичёва дома свет был погашен; Кузьмич рано ложился по средам, и сегодняшняя среда не была исключением.

Я лёг.

Перед сном минут двадцать в голове по моей старой методике перебирал даты декабря. Первое декабря понедельник. Второе вторник. Третье среда. Я выбрал второе. Вторник, второе декабря восемьдесят шестого года, утром в район с Кузьмичом, в исполком с тёмно-серой папкой без надписи.

После этого должна была быть страница, которую я ещё не знал. Семихин с прокурорским был на этой странице. Дымов на ней тоже был. Тимофеев с резолюцией «ознакомлен». Корытин по телефону. Москва по своим каналам.

И я с папкой в Тамаринской корзинке.

Закрыл глаза.

Окно было открыто. До второго декабря одиннадцать дней. До пятнадцатого двадцать четыре. Между этими двумя числами лежала моя следующая работа.