Через десять минут зашёл Семёныч. За ним Лёха Фролов. Потом ещё двое мужиков из села, я их по имени помнил, но не близко. Все сели на стулья у стены. К девяти в правлении в моём кабинете собралось одиннадцать человек.

Никто не разговаривал.

В девять начался выпуск.

Голос диктора. Сюжет о заседании Верховного Совета. Короткие планы зала. Лица депутатов. Горбачёв на трибуне несколько секунд, без звука; диктор в это время говорил о повестке. Потом короткий фрагмент речи Горбачёва, с записи дневного заседания. Я не вслушивался в содержание; я смотрел на лица в кабинете.

У Кузьмича лицо было ровное. У Семёныча серьёзное. У Лёхи внимательное, как у работника, который слушает указание мастера. У двоих мужиков спокойное, без эмоций, как у деревенских людей, которые много раз в жизни слышали важные сообщения по телевизору и научились им не реагировать сразу.

Сюжет шёл четыре минуты. Закончился.

После сюжета другая повестка. Афганистан, фигурное катание, погода.

Я выключил телевизор.

В кабинете было тихо.

Кузьмич встал не сразу. Поправил кепку.

— Палваслич. — Кузьмич встал не сразу, поправил кепку. — Когда в исполком едешь?

— В первой декаде декабря. Не позже пятнадцатого.

— Кузьмич с тобой.

— Я думал ехать сам.

— Кузьмич с тобой, — повторил он, и это уже было не предложение. — Не для бумаг: бумаги твои, в них я тебе не помощник. А для того, чтоб у тебя в машине рядом сидел человек, которого ты знаешь с семьдесят восьмого. Начальник исполкома на один этот факт половину своего решения сам и спишет. Так что не спорь.

Я подумал секунду.

В этой реплике у Кузьмича была одна точная вещь. Начальник райисполкома — не Сухоруков, а его сменщик — в декабре будет принимать незнакомое решение. По канцелярии у него лежит ясный документ, по которому отказать легко. Если рядом со мной сидит Кузьмич — деревенский, известный на весь район, орденоносец восьмидесятого года, — у начальника исполкома половина решения снимется без слов.

— Не спорю. Едем вдвоём.

— Вот и сговорились. — Он поднялся. — Спокойной ночи, Палваслич.

— Спокойной ночи, Кузьмич.

Кузьмич надел кепку, не на голову, в руку. Вышел. За ним — Семёныч; за ним — остальные.

Я остался в кабинете один.

Закон вышел.

В голове у меня лежало одно слово, которое я не произносил вслух с октября: окно. Окно из подзаконных актов открывалось с завтрашнего дня. До пятнадцатого декабря оно у меня было двадцать пять дней. После пятнадцатого оно становилось формальностью, по которой Семихин с прокурорским уже работал бы по любому ходу.

Я открыл блокнот.

На новой странице — дата: 19 ноября. И ниже, по моей старой манере: