К часу в кабинете было восемь человек. Никто не садился; стояли. Я тоже стоял у окна, повернувшись к комнате.

— Деревня уже знает, — сказал Кузьмич размеренно. — По радио в столовой утром передавали. Ещё в десять.

— Знаю. И в обкоме знают, и в Москве. Сегодня все знают одно и то же — редкий день.

— Палваслич. Артель — это что у нас в двадцатые годы было?

Я подождал секунду. В этом вопросе у Кузьмича не было ни иронии, ни подвоха — он спрашивал по факту. В двадцать восьмом году ему было два; артелей он не помнил лично, помнил по рассказам отца. И сейчас в голове у него лежала прямая связь: артель теперь — та же артель, что тогда.

— Это, Кузьмич, у нас всегда было. Просто не всегда называли своим именем.

— Под другим называли.

— Под другим. Бригадный подряд — артель внутри колхоза, только без отдельного устава. Подсобное хозяйство — артель из одной семьи. Сейчас государство разрешает оформить её отдельно, на бумаге. Само дело старое. Новое — бумага и право регистрации.

Антонина в этот момент шагнула на полшага вперёд.

— Павел Васильевич. По переработке спрошу. Армянская линия, Бэлы Гургеновны, — пойдёт в артель или останется в колхозе?

— В артель. Отдельной позицией по уставу. Вам с Бэлой от этого в декабре только проще станет: армянский продукт пойдёт через артель, без колхозных бумаг.

— Вот и ладно. Меньше бумаг — больше банок. — Антонина сказала это без улыбки, как подводят итог в ведомости.

Семёныч молчал. Он стоял у двери, кисета на видном месте не было; в правом кармане. Лицо спокойное.

— Семёныч. Тебя-то артель не касается: ветеринария остаётся за колхозом, ты на старом месте.

— Это я знаю, Палваслич. Я про себя ничего и не спрашивал.

Я не уточнил. Семёныч сегодня в правлении был не для своих вопросов; он был для меня, как и обещал во вторник.

Лёха Фролов спросил про магазин номер два. Я ответил коротко: магазин остаётся за колхозом, артель работает с ним по договору поставок. Лёхе это нужно знать как завхозу; он принял.

Маша Фролова — про детский паёк по магазину. Я переадресовал Антонине; Антонина сразу ответила, что детский паёк остаётся прежним, без изменений.

Крюков спросил про семена. Я ответил, что артель к семенам не имеет отношения; зерновое — колхоз, как было.

К двум часам люди разошлись. В кабинете остался один Семёныч.

— Палваслич. Тут тебе. Только это не от меня — Тамара через Кузьмича просила передать.

В руках у него был свёрток в коричневой бумаге. Семёныч положил его на мой стол.

— Что там?

— Корзинка. Из ивы, маленькая, на руку. Я её Тамаре из района в субботу привёз, по её заказу, — а она вот тебе вернула, уже с делом.