Я развернул бумагу. Внутри — небольшая плетёная корзинка, крепкая, аккуратной работы.

— Тамара велела передать: бумаги по артели держи в ней. Чтоб папка не из рук в руки шла, а через корзинку. Примета у неё такая, деревенская.

— Скажи Тамаре — спасибо. И что примету я уважу.

— Скажу. Она обрадуется. — Семёныч ушёл.

Я остался в кабинете один. Корзинку убрал в шкаф; в неё я завтра положу первую правленую папку, как сказала Тамара через Кузьмича. Тамаринские деревенские приметы у меня вызывали уверенное уважение восьмой год; я их не оспаривал и не обсуждал.

К пяти вечера зазвонил телефон.

— Дорохов.

— Дорохов, это Тополев. У нас в районе уже все только про закон и говорят. Я сегодня в правлении весь день, ко мне в кабинет с восьми утра по три раза заходят: один спросить, другой руку пожать, третий — что-то про артель, мол, «у вас в Рассвете». Я их к тебе отсылаю. Но и сам, чего греха таить, загорелся. Я ведь тоже хочу.

— Погоди, Тополев. В декабре первой регистрируется наша артель. Не твоя — и не сразу. Сначала пройдёт наша, по ней посмотрим, какая реакция, где препятствия. А уж после буду помогать и тебе, и Полынину, и Медведеву, и Ивлеву — кто попросит. Но не все разом.

— Понял. Подожду, раньше времени не загорюсь.

— И тем, кому будешь рассказывать, передай: в декабре я весь на регистрации. После декабря позвоню сам.

— Передам слово в слово. — Он чуть помедлил. — Дорохов. Ты не думай, я не вперёд тебя лезу. Я в очередь становлюсь. Просто хочу, чтоб ты знал: я — за.

— За это и спасибо, Тополев. Очередь упомню.

Шорохи в трубке стихли. Через пятнадцать минут Полынин. Через час Медведев. Ивлев не позвонил; у него в правлении телефон работал плохо, междугородняя из Ивлевского села выходила через две станции. От него я ожидал письма.

Каждому я говорил одно и то же. «Подождите. Сначала наша. После Вам помогу. Не одновременно». Каждый принимал без возражений. Сеть к этой формуле была подготовлена ещё в сентябре, после семинара; они её ожидали.

К шести вечера в правлении наступила тишина. Деревня обходным ходом разошлась по домам. Я остался в кабинете один.

Включил телевизор: «Рекорд» в углу, маленький, чёрно-белый, для рабочих сводок. В девять должен был выйти вечерний выпуск программы «Время» с длинным сюжетом о Верховном Совете; я знал, что будут показывать.

Лампу не выключал. Сидел за столом, ждал.

В восемь сорок в правление зашёл Кузьмич.

— Палваслич. Телевизор-то включил уже?

— Включил. Греется.

— Тогда я с тобой посмотрю. Одному такое смотреть несподручно.

Он сел на стул у окна. Кепку положил на колено. Лицо ровное, без выражения.