— Распишитесь, Павел Васильевич. Здесь и здесь.

Я расписался. В двух местах. Возвратил.

Зимаков положил перед собой папку, открыл на последней странице — на чистом листе подшивки; на нём расписался сам, поставил дату и печать.

— Артель «Рассвет-Плюс» зарегистрирована.

— Спасибо, Виктор Степанович.

— Не за что. Удачи в работе.

Он подал мне руку. Рукопожатие крепкое, не «начальственное»; пожал так, как пожимают коллеге. У него на лице теперь стояло то, что у нормальных аппаратчиков бывает после первого совместного решения: рабочее доверие первого слоя.

— Виктор Степанович.

— Да.

— Я в район буду ездить ещё. По разным поводам. Если будет повод, зайду к Вам.

— Заходите.

Он сел; я не задерживался. С Кузьмичом мы вышли в коридор.

Удостоверение я держал в руке. Не в папке; в руке. Папку с уставом Лидия Семёновна оставила у себя в архиве — копия пошла Зимакову, копия в министерство, копия Зинаиде в правление по почте к концу недели. У меня на руках лежало одно удостоверение.

К часу мы были на крыльце.

Снег к этому часу растаял с дороги; на ступенях оставался тонкий мокрый слой. Толик у УАЗика курил, в кепке, без рукавиц. Увидел нас, выкинул окурок, выпрямился.

— Поехали?

— Поехали. На улицу Гагарина. К Сухорукову.

Толик не спросил; знал.

К Сухорукову домой мы подъехали к двум часам дня; он сказал «к пяти», но я подумал, что в декабре в гости в два допустимо, тем более что мы из района. Толик остановил у его дома; калитка во дворе была открыта, во дворе большая собака сидела на цепи, не залаяла; меня и Кузьмича она знала.

Любовь Петровна открыла дверь.

— Павел Васильевич, Иван Михайлович. Заходите. Пётр сейчас спустится.

В прихожей пахло пирогом. Запах был не армянский, а обычный русский пирог с капустой; Любовь Петровна его пекла лет тридцать по одному рецепту, и я этот рецепт по запаху узнавал с первой минуты в её доме.

Любовь Петровна провела нас в гостиную. Гостиная: две комнаты на первом этаже, объединённые проёмом. Стол посередине; над столом небольшая люстра советского образца, не самая дешёвая. Диван у дальней стены; за стеклом серванта посуда, фотография Сухорукова с медалью «За доблестный труд». В углу ёлка, ещё без украшений; видно, начали ставить, не закончили.

Сухоруков спустился через пять минут. В свитере поверх рубашки, без пиджака. Домашняя одежда.

— Павел Васильевич.

— Пётр Андреевич.

— Иван Михайлович.

— Здравствуй, Пётр.

Сели. Любовь Петровна принесла чай, варенье из чёрной смородины (я привёз две банки от Антонины ещё в воскресенье, через Лидия Семёновну, как Кузьмич советовал; теперь они стояли в их буфете) и пирог. Чай в простом стакане, без подстаканника. У Сухорукова дома герба не было; никогда не было.