— Зарегистрировали. «Рассвет-Плюс» теперь есть.

— А Сухоруков как?

— Попрощались, считай. Он тебе поклон передал, а Любовь Петровна — за варенье.

Помолчали.

— Паш. А дальше у тебя что?

— Дальше — январь.

Она ничего не ответила. У неё это значило, что ответ услышан — и что в одном слове «январь» она услышала больше, чем одно слово.

Катя зашла на кухню за стаканом воды. Утром у неё было литературное собрание, контрольной не задали — вечер свободный. Подошла, глянула на стол, на меня.

— Пап, зарегистрировал свою артель?

— Зарегистрировал, Кать. Сегодня, в районе.

— Значит, теперь у неё есть день рождения. Второе декабря. — Она сказала это и сама себе чуть улыбнулась тому, как сказала. — У всего, что начинается, должна быть дата.

Эту фразу я отметил про себя. У Кати к шестнадцати с половиной начала прорезаться привычка из её стихов: находить точную дату для всего живого.

Сидели за столом до восьми. Картошка, котлеты, чай, варенье из чёрной смородины: то же, что у Сухорукова, по тому же рецепту от Антонины. Я этого совпадения не комментировал.

К девяти Катя ушла к себе. Валентина — на кухне с тетрадями; шестой «А», изложение.

Я пошёл в кабинет. Сел за стол. Не включал лампу.

Сухорукова фраза про яблоню стояла в этот вечер у меня ровно. Не давила; стояла. У Сухорукова, я понимал, шёл расчёт; и расчёт честный. Шестьдесят два года; здоровье; район за плечами. По его внутренней арифметике, может быть, два-три года, не больше. Он это знал; и я знал, что он это знает.

Я открыл блокнот не на сегодняшней странице, а на следующей чистой. На полях, сбоку, маленькими буквами, моим карандашным почерком записал:

Яблоня. Антоновка. У Сухорукова в саду. Весна — проверить.

Закрыл.

У Артура с Бэлой на той стороне двора шёл вечерний разговор: я слышал их голоса через двор — голос Бэлы выше, Артуров глуше; они после Москвы возились с какими-то цифрами. Кузьмич сегодня вернулся с района без отклонения в шесть; Тамара его, я знал, ждала с горячим ужином; они в восемь уже легли.

«Рассвет-Плюс» зарегистрирован.

Сухоруков попрощался.

Январь впереди.

Я выключил несгоревшую лампу, в смысле оставил её невключённой, как было весь вечер. Закрыл кабинет. Прошёл в спальную.

Валентина уже легла. Не спала; ждала.

— Паш. — Голос её в темноте был тихий, уже полусонный. — Хороший был день. Длинный, а хороший.

— Хороший. Спи, Валь.

Лёг рядом.

За стеной у Лёхи кто-то по двору вернулся — судя по шагам, сам Лёха от Кузьмича позже обычного. У них в этот вечер ещё что-то досказывалось — не для протокола, как у двух мужиков перед концом года всегда что-то досказывается.