— Здравствуйте, Павел Андреевич.

— Здравствуйте, Фома Ильич. Прошу садиться.

Он сел. Слева в углу кабинета, за малым столом, сидели Тёркин и Рыбин Захар Степанович, склонившись над бумагами. Они не подняли головы. Это было хорошо — выглядело естественно. Сычёв остался стоять у дверей, как бы ожидая распоряжений, но не уходя. Тоже обычно.

— По какому делу, Фома Ильич?

Расторгуев замялся. Ему было пятьдесят два года, он был плотный, с сероватым лицом, как у всех людей, которые мало спят от долгов. Руки он держал на коленях, сложенные. Это тоже было признаком — руки он держал так, как держат тряпку, которая скоро понадобится.

— По мастерской, Павел Андреевич. У меня небольшая мастерская у Гостиного двора, перегородка в ряду. Я её снимал у общества, три рубля в месяц. Договор кончается в декабре. Хотел бы продлить. Но у общества — я слышал — цены подняты до четырёх. Просил бы на тех же условиях.

— Фома Ильич, это не ко мне. Это к Гостиному ряду, старостам. Я городской голова, а не арендатор площадей.

— Я знаю, Павел Андреевич. Но — я подумал: если бы вы, как голова, сказали старостам слово… У меня бы, может, получилось.

— Обычно я в такие дела не вмешиваюсь. Иначе за год набирается очередь из ста человек, и на всех моего слова не хватит.

Расторгуев молчал. Мне стало ясно, что сейчас последует вторая часть разговора, которая и есть настоящая. Он подал себя идеально: предлог — правдоподобный, мелкий, не вызывающий подозрений; ход через «слово головы» — обычный для уезда; теперь — переход. Я ждал.

Расторгуев запустил руку во внутренний карман кафтана. Достал конверт. Конверт был белый, плотный, приличный, как для официального письма. Положил на стол. Подвинул двумя пальцами.

— Павел Андреевич. Это — от купечества. В знак благодарности. За труды ваши. За дамбу весенней. За школу осенней. За освещение, которое у нас теперь будет в декабре. За всё. Небольшая сумма, но от чистого сердца. Возьмите.

Он замолчал. В углу перестали скрипеть перья Тёркина и Рыбина. В дверном проёме Сычёв очень тихо переступил с ноги на ногу. Я почувствовал эту тишину всей спиной.

— Фёдор Игнатьич.

— Да, Павел Андреевич.

— Записываем?

— Записываем, Павел Андреевич.

Сычёв подошёл к моему столу. Достал из внутреннего кармана заранее подготовленный бланк акта и чистое перо. Положил перед собой. Обмакнул. Начал писать.

Расторгуев побледнел. Это было постепенное бледнение — сначала шея, потом щёки, потом лоб, — как будто кровь уходила снизу вверх по какому-то своему расписанию. Руки он всё ещё держал на коленях, сложенные, но теперь они дрожали заметно. Он не говорил ни слова.