К тому моменту, когда тени от деревьев полностью накрыли двор, в дальнем углу нашего навеса сохло четыре плошкообразных емкости и пара пузатых горшочков небольшого объема. Все они были далеки от изящества дворцовых сервизов, пестрели мелкими геометрическими изъянами, но свою главную задачу — держать объем — выполняли исправно.
Параллельно с моей борьбой над центробежной силой, Лукьян орудовал заступом у земляного откоса. Он выкопал глубокую яму, шириной в половину человеческого роста, и усердно мостил её внутренности плоскими обломками скал. Я подошел к яме, потирая ноющую поясницу, и заставил толмача пробить у самого дна узкий боковой канал. Без хорошей нижней тяги нормального жара в такой норе не добиться.
Третий день встретил нас запахом дыма. Мы развели костер прямо внутри выкопанной печи, щедро подкидывая звонкие сухие ветви кипариса и дуба. Огонь гудел в каменном мешке, раскаляя стенки. Я дождался, пока основная масса дров осядет багровым, пульсирующим слоем углей, и мы с Лукьяном при помощи двух рогатин предельно бережно опустили подсохшие заготовки на дно печи, на подушку из золы и мелких углей. Сверху яма была накрыта широкими каменными плитами с небольшими зазорами для беспрепятственного выхода дымного потока.
Потянулись долгие, изматывающие часы ожидания. Я регулярно скармливал печи новые порции щепы, поддерживая ровное, сильное горение. Лукьян сидел на корточках в паре шагов от источника жара и нервно обгрызал обломанный ноготь на левой руке. Воздух вокруг дрожал от зноя. В этой вырытой дыре сейчас решалась не просто судьба кусков обожженной земли — там запекался наш единственный пропуск к сносному существованию в поместье. Ошибка означала возвращение под палящее солнце и гарантированные удары витой плетью для нас обоих. От которых Лукьян мог бы и не выжить.
Когда солнце начало проваливаться за горный хребет, я отодвинул верхние плиты. Жгучий воздух ударил в лицо. Подцепив рогатиной первый подопытный образец, я бережно вытащил его наружу и поставил на землю остывать.
Миска выжила. Глина поменяла свой цвет на приятный, насыщенный красновато-коричневый оттенок. Стенки заметно затвердели, намертво зафиксировав заданную форму. Я дождался, пока поверхность перестанет обжигать кожу, и несильно щелкнул по борту ногтем. Раздался лёгкий, сухой, высокий звон — звук состоявшейся керамики. Не шедевр античного искусства, конечно, но крепкая, рабочая утварь.
Из шести отправленных в жерло заготовок целыми вышли четыре: пара чаш и два горшка. Одно изделие дало широкую трещину по всему боку из-за чересчур резкого скачка температуры, а другая посудина просто осела внутрь себя — я слишком истончил опорную стенку при формовке. Но результат был налицо. Я выстроил выжившую четверку на ровной деревянной доске, чувствуя, как руки пробивает мелкая, предательская дрожь. В этой примитивной посуде было заключено не меньше нервных клеток, чем в чертежах оборонительных ежей для острога.