Белла дремала, привалившись к моему плечу. Я ощущал её мерное, спокойное дыхание, и каждая прядь её тёмных волос, щекотавшая мне шею, казалась благословением. Её рука, маленькая, но крепкая, собственнически лежала на моем предплечье. Даже во сне её тонкие пальцы не разжимались, словно она всё ещё боялась, что я могу испариться, едва она ослабит хватку. Я замер, стараясь не шевелиться, чтобы не спугнуть её покой. В этом доверчивом жесте было больше глубины, чем во всех словах, что мы успели сказать друг другу с момента моего появления в воротах.

Напротив меня, по ту сторону костра, сидел Остап. Языки пламени выхватывали из темноты его суровое лицо. Есаул цедил медовуху из большой кружки и неторопливо, низким рокочущим голосом докладывал мне обстановку. Пока я «гастролировал» по турецким берегам, острог заматерел. Бревенчатые стены дополнительно подновили после ремонта, который последовал за осадой острога, где сражались и я, и фон Визин; перекрытия в угловых башнях усилили, а дозоры теперь выставлялись так плотно, что мышь не проскочит.

— Отбили два набега, — Остап коротко сплюнул в огонь. — Мелочь, Семён. Так, пощипать пытались, прощупать, не ослабли ли мы. Положили десяток татар, своих не теряли. Торговля вот пошла в гору. Торжища теперь раз в две недели проводим, из соседних станиц народ тянется, знают — у нас безопасно.

Захар, присевший рядом с ним, довольно крякнул и поправил свой стальной протез. Блеск металла в свете костра напомнил мне о тех днях, когда мы только планировали превратить его в «киборга».

— Новобранцы твои, есаул, — Захар осклабился, — в настоящих волков выросли. Помнишь рыжего, Игната? Который вечно за бабами охотился? Так он теперь лучший в разведке. Юркий, зараза, как змея в траве. Это ж он тебя со вторым казаком в степи первым углядел. Глаз как у орла стал, и голова на месте — дважды уже водил ребят в Поле, возвращались с добычей и без царапин.

Я слушал их и чувствовал, как внутри разливается спокойное удовлетворение. Система, которую я выстраивал с таким трудом, не развалилась. Она работала. И о вспышках дизентерии ни от кого ничего не слышал.

— А что Григорий? — спросил я, чувствуя, как при упоминании этого имени на языке появляется кислый привкус. — И Орловский наш, любитель кружевных платков? Не шлют ли весточек? Не пытаются ли строить козни издалека?

Остап криво усмехнулся.

— Григорий? Пёс шелудивый… Слыхивали мы, что в Москве он окончательно опустился. Спился в кабаках, обнищал, чуть ли не милостыню на паперти просит. Говорят, разум его и вовсе помутился — с головой же и так беда была, вот и доконало. А Орловский… — Остап махнул рукой. — Сидит приказчиком у боярина… по Крыму у которого интересы есть… на З… какой-то. Тихо сидит, ниже травы, воды тише. Носа на улицу лишний раз не кажет, боится, видать, что казачья пуля и в первопрестольной его достанет.