— Если ты, есаул, не возражаешь, поставим на полку почётной стены в атаманской избе, — распорядился он торжественно. — Чтобы каждый знал: казак везде способ выжить найдёт и мастерством своим путь домой проложит.

Я одобрительно кивнул в ответ.

Захар, не сводя глаз с моих рук, тихо спросил:

— Скольких вражин ты положил, Семён, пока до дома добирался?

— Троих татар в степи, — ответил я коротко. — Нас разъезд прижал в балке. Пришлось… напомнить им, чья это земля.

Захар молча кивнул. Для него, как и для любого из нас, этот ответ был исчерпывающим.

Белла не задавала вопросов. Она просто прижалась ко мне еще теснее, обхватив мою руку обеими ладонями. Я чувствовал её тепло, ощущал, как по её телу проходит дрожь, и понимал — слова ей не нужны. Ей нужно было только одно: ощущать, что я здесь, что я тёплый, что я дышу. Эта безмолвная, концентрированная любовь была для меня сейчас важнее всех бесед, пушек и крепостей.

* * *

Раннее утро прокралось в комнату сквозь щели в ставнях тонкими, пыльными иглами света. Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Первой мыслью, неосознанно, была готовность вскочить, ожидая окрика надсмотрщика или лязга кандалов, но вместо этого я ощутил на левом плече приятное тепло и мягкость.

Белла спала, уткнувшись носом в мой бок. Её дыхание было ровным, но лицо даже во сне хранило следы вчерашнего потрясения — на щеках застыли серые дорожки от слёз, смешанных с дорожной пылью, а пальцы продолжали судорожно сжимать край моей новой рубахи. Я замер, боясь пошевелиться. В голове гудело, словно по черепу изнутри били войлочными колотушками — вчерашняя медовуха, выпитая после долгого воздержания, давала о себе знать тупой пульсацией в затылке. Сейчас бы аспирин…

Тихоновский острог просыпался. За стеной слышались приглушённые голоса, скрип половиц в лекарне и далёкий, бодрый перестук копыт на дворе. Я осторожно, по миллиметру, высвободил руку из-под головы Беллы, подложив ей вместо плеча свернутый край одеяла. Она лишь сладко причмокнула во сне и свернулась калачиком, не открывая глаз.

Я поднялся, чувствуя, как пол, настоящий, крепкий, деревянный пол, приятно холодит босые ступни. Накинул рубаху на плечи, натянул штаны и вышел в коридор, а затем и на крыльцо. Свежий утренний воздух ударил по лёгким, выбивая хмельной дурман. Пахло влажной росой, горьковатым дымом от растопленных печей и тем самым неповторимым, родным духом конюшни, который я не променял бы сейчас ни на какие восточные благовония. Солнце едва поднялось над горизонтом, окрашивая степь в нежно-золотистые тона, и на секунду меня накрыло дикое чувство дежавю. Сколько раз я вот так выходил из этой лекарни, планируя санитарные проверки или бурно дискутируя с Прохором? Казалось, не было никаких галер, подвалов и гор, будто я просто проспал одну очень длинную и паршивую ночь.