Подготовка инструмента заняла весь вечер. Я долго точил тупое жало зубила о гладкий речной камень, добиваясь приемлемой остроты кромки. Затем уложил на гранитный валун кусок ржавого железа и несколько раз опустил на него молоток, регулируя хват рукояти. Мне требовалось вычислить идеальный угол и мощь кинетического удара. Смазать нельзя. Если я начну лупить по заклепке как пьяный дятел, звон перекроет даже гул печи. Один, максимум два сокрушительных, акцентированных пробития — и штифт обязан вылететь из пазов.

Схрон с нашей контрабандной валютой уже ждал своего часа. С учётом моих последних добавлений там было восемь расписных плошек и четыре небольших пузатых глазурованных кувшина — всё это добро я тщательно обмотал грязными тряпками, чтобы не побить глазурь о камни и друг о друга. С этим товаром портовые контрабандисты Синопа станут куда сговорчивее.

План в моей голове приобрел абсолютную математическую четкость. Утром в пятницу, после ухода Юсуфа, мы спускаемся к ручью. От усадьбы до перевала по тайной тропе — четыре часа предельно жесткого, рваного темпа в гору. Это самая критическая фаза. Если нас хватятся до того, как мы перескочим хребет, начнется охота с собаками. Дальше — сутки изнурительного спуска по каменной долине к побережью. Оттуда до портовых огней Синопа — еще половина дневного перехода по кромке прибоя. Итого двое, ну пусть трое суток из-за дыхалки Лукьяна. Воды по пути в избытке, горные ручьи журчат на каждом шагу, а сухарей в холщовом мешке хватит, чтобы не потерять сознание от голода.

Вечер среды обрушился на долину Дикмен густыми, фиолетовыми сумерками. Кирпичное нутро обжиговой печи полыхало, исторгая из узкого зева раскаленный, дрожащий воздух. Мы с Лукьяном сидели прямо на земляном полу, методично отправляя в прожорливую пасту дубовые поленья. Огонь отбрасывал на лицо толмача рваные, оранжевые тени, подчеркивая заострившиеся скулы и запавшие глаза.

Я подцепил рогатиной очередной чурбак, втолкнул его в самый центр пекла и повернул голову к напарнику.

— Страшно? — спросил я тихо, почти не разжимая губ, чтобы звук растворился в треске горящей древесины.

Лукьян оторвал взгляд от гипнотического танца искр и посмотрел на меня. В его сузившихся зеницах больше не было той трусливой паники, что я наблюдал в первые дни на террасах.

— Страшно было на галере, Семён, — произнес он ровным, сухим тоном, в котором сквозила ледяная рассудочность. — Когда до меня дошло, что я так и подохну там. Прикованный за ногу к деревянной банке, захлебываясь в собственном и чужом дерьме, под визг надсмотрщика. Страшно было оттого, что никто в целом мире даже имени моего не узнает, когда меня просто швырнут за борт на корм рыбам.