Либо мы сейчас пробьем эту турецкую дрянь, либо так и будем продолжать гнуть спины на «хозяина» за миску похлёбки. Я чуть довернул запястье, окончательно фиксируя зубило. Сердце сделало колоссальный, гулкий рывок в грудной клетке.

Я перевел короткий, мимолетный взгляд на своего напарника. Лукьян намертво закрыл глаза, спрятав свои страхи. Его перепачканные сажей и грязью пальцы с фанатичной силой вцепились в неровные, шероховатые края гранитного валуна, словно он пытался отколоть от него кусок голыми руками.

Челюсти толмача сжались с такой первобытной, животной мощью, что кожа на его скулах моментально побелела пятнами, натянувшись тонким пергаментом. Он напрягся всем корпусом, не издавая ни единого звука из пересохшей гортани. Лукьян даже не попытался рефлекторно отдернуть ногу под воздействием базового инстинкта самосохранения. Его абсолютно монолитная поза говорила гораздо громче любых отчаянных воплей.

Этот молчаливый, пропитанный отчаянием жест буквально бил мне в лицо одним-единственным, яростным приказом. Бей. Печь глухо, угрожающе крякнула, готовясь выплюнуть очередной сноп обжигающих искр. Я дождался громкого треска и обрушил молот вниз с силой Тора…

* * *

Секунды растянулись в тягучую вечность. Я сидел на корточках, превратившись в сжатую пружину, и почти физически ощущал, как нарастает гул внутри чрева нашей печи. Жар пробивался сквозь подошвы, вибрация от гудящего пламени отдавалась мелкой дрожью в коленях. Впившись взглядом в искрящийся зев дымохода, я ждал того самого звука.

И вот оно. Толстое дубовое полено, пересушенное и полное внутренних пустот, наконец не выдержало температурного ада. Дерево лопнуло с оглушительным, пушечным хлопком.

В ту же долю секунды моя правая рука снова сорвалась вниз. Боёк молотка, туго обмотанный сыромятной кожей, вмазался в тыльную часть зубила. Удар получился коротким, безжалостным, в нём была сконцентрирована вся моя злость на это рабское существование.

Лязг металла о металл попытался вырваться наружу, но утробный рёв раскочегаренной топки сожрал его львиную долю. И всё же полностью заглушить физику не удалось. Тонкая, пронзительно-высокая нота, похожая на звон лопнувшей гитарной струны, прошила ночной воздух.

Я мгновенно окаменел, перестав дышать. Молоток завис в миллиметре от зубила. Но печь, словно почуяв неладное, тут же выдала новую порцию ревущего гула, стирая остатки предательского приглушённого эха.

Я скосил глаза на оковы Лукьяна. Штифт не вылетел. Из-под лезвия зубила выкрошилась рыжая корка ржавчины, сам цилиндрик сдвинулся на два-три жалких миллиметра, но массивное ушко железного кольца продолжало намертво держать ногу моего подмастерья в заложниках. Между лопатками пробежал холодок, мгновенно растворившийся в горячем воздухе мастерской. Молча, стараясь не скрипеть суставами, я переставил остриё инструмента, чуть изменив угол атаки, чтобы поддеть строптивую деталь снизу.