Я зубами прикусил нижнюю губу, чтобы не взвыть, и начал медленно, по миллиметру, отвоевывать конечность у онемения. Сначала в пальцы ударила жгучая, покалывающая волна, будто под кожу запустили миллион взбесившихся муравьев. Кровь возвращалась с боем, прорываясь сквозь пережатые сосуды. Дыхание участилось, в висках застучало. Я осторожно прижал правую ладонь к деревянной переборке борта. Дерево под пальцами было влажным, холодным и покрытым скользким налетом плесени. Корабль жил: он стонал, скрипел и вздрагивал на каждой встречной волне, передавая мне свою лихорадочную дрожь.

Рядом заворочался Лукьян. В густой, почти осязаемой темноте трюма его движения казались возней крупного грызуна. Он бормотал что-то несвязное, дёргался в конвульсиях, издавая прерывистые, жалобные стоны. Похоже, парня снова накрыли кошмары — галера, плети или те ледяные горы, что мы оставили за спиной. В этом замкнутом пространстве его страх ощущался почти физически, как неприятный, кислый запах.

— Тс-с-с, тихо ты, посадский… — прохрипел я, нащупывая в темноте его плечо.

Я сжал его пальцами, стараясь не напугать, а просто вывести из этого вязкого забытья. Лукьян резко дернулся, захлебнулся собственным вдохом и затих, мелко дрожа. Я чувствовал через ткань его рубахи, как бешено колотится его сердце. В этом гробу на воде мы были единственной опорой друг для друга, и если один из нас окончательно съедет кукушкой, второму не вывезти.

Еда в нашем положении превратилась в некий сакральный ритуал, где каждое движение было выверено необходимостью выживания. У нас не было обеденного стола, только шершавые бока бочек и вечная тьма. Я нащупал в мешке сухари — уже жёсткие, как речной щебень. Мы не грызли их сразу, нет. Мы отламывали по крохотному кусочку, клали на язык и долго, до изнеможения, размачивали слюной, прежде чем сделать скудный, строго отмеренный глоток воды. Каждый такой глоток ощущался как драгоценный эликсир.

Достав нож, я принялся за вяленое мясо. В темноте работать лезвием — то еще удовольствие, но пальцы уже привыкли чувствовать фактуру волокон. Я пластовал кусок на тонкие, почти прозрачные ломтики. Если резать толсто — быстро кончится, если слишком тонко — не почувствуешь вкуса. Мы жевали эту соленую кожуру медленно, заставляя рецепторы выжимать из неё максимум.

— Слышишь, Лукьян? — шепнул я, протягивая ему его долю. — Это тебе не в офисе суши заказывать. Тут каждый кусок — на вес золота. Жуй до тех пор, пока мясо в пыль не превратится. Нам сейчас из этой подошвы нужно всю силу достать, до последней капли.