Лукьян молча взял ломтики. В темноте я слышал только его сосредоточенное сопение и редкий стук зубов о сухарь. Мы ели в тишине, нарушаемой только плеском воды за бортом. В такие моменты остро понимаешь ценность простых вещей. Кусочек соли, глоток теплой воды, возможность просто сидеть, не чувствуя цепей на ногах — это и есть настоящая свобода, а всё остальное — шелуха.

После полудня второго дня привычный ритм нашего существования разлетелся вдребезги. Сначала я уловил изменение в песне ветра в снастях, а потом до палубы долетел чужой голос. Это был не Хасан и не его матросы. Голос был властным, резким, привыкшим отдавать приказы, которые не обсуждаются. Наверху началась суета: топот ног, скрип блоков, глухие удары чего-то тяжелого о борт.

Моё сердце мгновенно переключилось в боевой режим. Кровь ударила в виски, выжигая остатки сонливости. Я инстинктивно прижал Лукьяна к доскам настила, накрыв его своим телом. Рука сама собой, без участия сознания, скользнула к поясу, нащупывая тряпичную рукоять ножа. Сталь была холодной и надежной. В голове закрутились варианты: сколько их? Есть ли у них огнестрел? Сможем ли мы прорваться, если люк откроют?

— Стой, не дыши… — выдохнул я прямо в ухо толмачу.

Лукьян замер, превратившись в камень. Он вытянул шею, вслушиваясь в турецкую речь, которая теперь отчетливо просачивалась сквозь палубные щели вместе с пылью. Его губы зашевелились, переводя едва слышным шепотом:

— Досмотр… сборщики пошлины на встречной галере… Проверяют грамоты у Хасана. Спрашивают, откуда идёт и что в трюме. Говорят, ищут вино мимо пошлины и каких-то беглецов из Синопа.

Я почувствовал, как мышцы спины превратились в натянутые струны. Вот оно. Неужели Мехмед успел поднять такие связи? Или это просто обычная рутина османской бюрократии? Хасан заговорил в ответ. Его голос звучал удивительно спокойно, даже слегка скучающе — так говорит человек, который за свою жизнь видел сотни таких сборщиков и знает цену каждому их слову. Он начал перечислять груз монотонным, усыпляющим тоном: масло, шерсть, сукно. Ни слова о двух «пассажирах», забитых между бочками.

Я мысленно аплодировал его актерскому мастерству. Старик не заикался, не частил, он просто играл роль бывалого торговца, которого оторвали от важных дел ради пустой формальности. Прошло десять минут, которые для нас в трюме растянулись в бесконечный час ожидания приговора. Наконец, чужие голоса стихли, раздался прощальный окрик, и наше судно снова вздрогнуло, набирая ход. Досмотрщики не полезли в трюм, удовлетворившись списком и, судя по характерному звяканью, парой-тройкой соблазнительных монет, перекочевавших в нужные карманы.